– Вы хотите… уничтожить Вселенную?

Я едва не рассмеялся. Сама мысль об этом была нелепа. Уничтожить Вселенную невозможно.

– Да вы спятили.

Сириани Дораяика посмотрел на меня свысока:

– Ты утверждаешь это, несмотря на все свои знания? – Он сделал жест отрицания, наклонив голову, и указал на портал. – Wegga ush ti-koun.

«Иди за мной».

Осторожно ступая израненными ногами, я доковылял до Пророка, не в силах не обращать внимания на то, как сдирались мозоли и липли к холодному сырому камню открытые раны. Тропу окружали мелкие водоемы, окруженные темной горной породой. В них плавали крошечные люминесцентные рыбки, подсвечивая своим голубовато-белым сиянием фосфоресцирующие глифы на стенах. Сириани долгое время молчал, размеренно шагая между водоемами и переступая камни, которые захлестывала чистая вода.

– На Беренике ты меня удивил, – сказал он наконец, остановившись у изогнутой пологой стены, снизу доверху испещренной символами, отливающими серебром в свете рыб. – Очевидно, ты находчивее, чем я считал. Твоя смерть казалась неминуемой.

– Вы переоценили свои силы, – ответил я, держа дистанцию.

– Не был уверен, что еще раз представится такая возможность. – Сириани стоял ко мне спиной, и я отчетливо видел его косу на затылке, от основания гребня. – Поспешил. Больше не допущу таких ошибок. – Он оглянулся через плечо и поправился: – Не допустил.

– Возможность убить меня? – прищурился я.

– Да, возможность уничтожить слугу Утаннаша.

– Разве я не нужен вам для аэтаванни?

– С этим я бы как-нибудь разобрался, – ответил Пророк и закрыл глаза. – Но боги щедро одаривают тех, кто им служит. Теперь не придется ничего выдумывать.

Князь отвернулся и пошел дальше. Я вдруг понял, что мы в некоем подобии сада. На стенах светились бледные грибы, украшая пейзаж, и тонкие струи воды сбегали по скалистым уступам к заводям, чистым и темным, как космос. Я хромал следом за Пророком, чьи когтистые ноги клацали по камням. Очевидно, Бич Земной пригласил меня на прогулку по его дворцовому парку или что-то в этом роде. Я ожидал встретить слуг или рабов – как людей, так и сьельсинов, но мы гуляли в одиночестве.

– Почему оно так называется? – спросил я после долгого молчания, а когда Сириани не ответил, добавил: – Утаннаш.

– Это его имя, – ответил Сириани, любуясь похожим на веер грибом и поглаживая его рукой. – Утаннаш означает «то, что лжет», или, говоря вашим языком, «обманщик». Правильно?

Я незаметно кивнул, но ответил другое:

– Но «лжец» по-сьельсински – Iugannan, разве нет?

– По-сьельсински? – клацнул зубами Сириани, издав неодобрительный щелчок. – Ты считаешь, у нас всего один язык? – Он уставился на меня, моргая большими яйцевидными глазами. – Я думал, ты гораздо лучше нас знаешь… Думал, мы похожи. Я так внимательно изучал вашу историю, ваше искусство и философию. А ты не отвечаешь мне той взаимностью, на которую я надеялся, – хотя говоришь хорошо. – В тоне ксенобита почудилось почти человеческое сожаление.

– Вы тоже.

В самом деле, Сириани говорил на стандартном лучше многих знакомых мне людей.

Дораяика отмахнулся от моих слов:

– Утаннаш – одновременно и «ложь», и «лжец». Это древнее слово, обозначающее древнего врага. Оно пришло из языка, который в наши темные времена почти забыт моим народом.

Прозрачные зубы, лишившие меня двух пальцев правой руки, оскалились мне.

– Тебе известно, что наша цивилизация тоже переживает упадок? Наша былая слава давно померкла. – Князь князей перешагнул через водоем и остановился у блестящей стены, покрытой соединенными между собой округлыми рунами. – Если бы на моем месте был Элу, нашей власти подчинилась бы вся галактика и ни один твой соплеменник не мог бы спокойно вздохнуть. Увы, я не Элу, а кланы уже не те, какими были в Эуэ после Се Ваттаю.

– Но почему «ложь»?

– Потому что его мир заслоняет правду Caihanarin. – Пророк снова зажмурился.

– Наблюдателей?

Сириани вновь издал резкий звук с придыханием, означающий «да».

– Они дали нам все. Создали нас. Научили летать, вывели из Се Ваттаю, подарили нам звезды, чтобы мы могли повергнуть их врагов. Утаннаш хочет уничтожить их и остаться единственным богом, чтобы утвердить свою ложь – эту Вселенную – и облечь в нее все сущее. Это alatayu. Враг, разрушитель… по-вашему, дьявол.

– Я тоже.

Шутка, очевидно, не понравилась Владыке.

– Мои baetayan создавали эти сады сотни ваших лет. – Сириани Дораяика обвел руками стены. – Вырезали эти udaritani. Ты можешь их прочесть?

– Только некоторые, – признал я.

Даже это произвело впечатление на сьельсинского вождя.

– Они куда сложнее, чем ваши примитивные алфавиты, – указал он на стену за водоемом. – Это наша история.

Я представил, как баэтаны вроде Танарана тратят несколько веков на то, чтобы закончить барельефы. Если судить по масштабам работы и количеству тоннелей, их здесь, должно быть, трудилась целая армия.

– А я думал, baetayan – историки, хранители устного творчества.

– Это верно, – ответил Сириани, – но историю нужно передавать не только из уст в уста. Ты согласен? – Он провел когтистым пальцем по блестящей отметине. – Udaritanu не похожи на ваш алфавит. Они – изображения вроде ваших богохульных картин.

– Богохульных? – удивился я.

Пророк как будто меня не услышал. Он указал на группы кружков, внутри каждой было по три треугольника.

– Это наши корабли покидают Се Ваттаю. А это сама планета, – отметил он большой изогнутый глиф в середине композиции.

Я вдруг представил ее не как причудливое нелинейное предложение, а как картину, и мое восприятие разом изменилось. Проследив взглядом вдоль стены, я заметил такой же изогнутый глиф, соединенный с родной планетой сьельсинов спиралью более мелких символов. Очевидно, это была планета, куда они прилетели и где стали добровольными изгнанниками.

– Но почему картины богохульны?

Сириани повернул ко мне громадную рогатую голову и посмотрел так, словно я был непослушным ребенком:

– Вы создаете изображения. По-вашему, иконы. Идолов. Изображаете вещи так, как они выглядят, по плану Утаннаша и его лжи, и тем самым укореняете ложь. Это оскорбляет богов.

– Но у вас в зале тоже есть статуи, – заметил я. – Эти… чудища.

– Чудища? – прошипел Сириани. – Сородич, это боги, и только эти боги реальны.

Я понял. Примеров, когда люди обращались против искусства и красоты, в истории было множество. Предметы искусства сжигали, ломали, крушили во имя неких преходящих убеждений. Верили, что рукотворные образы затеняли или присваивали суть явлений, которые олицетворяли. Что несовершенная икона Красоты недостаточно красива и тем самым уничтожает Красоту. Или заменяет Красоту – или Истину, или любой другой идеал, что приходит вам в голову, – и сама становится ею. Но это не так. Искусство, великое искусство, напоминает нам о вещах незримых и об их воплощении в зримом. Например, портрет нашего сиятельного императора, отчеканенный на хурасамах, служит не для того, чтобы мы не забывали, кто нами правит, а напоминает о добродетелях, благодаря которым он является императором. Воплощает силу и достоинство, невозмутимость и величие.

– А что насчет вашей «Белой руки»? – спросил я.

Застежки на тунике Пророка были в форме руки.

– Я уже говорил, – Сириани дотронулся до одной из них, – я стану богом.

– Покорив нас?

Сириани снова выдохнул «да».

– Я должен принести жертвы – не только тебя, но и весь твой народ. Я вознесусь, как когда-то Элу.

– Вознесетесь?

– Но вы ведь добавляете к титулу императоров слово «бог»? – Пророк сверкнул прозрачными зубами.

– Это относится только к первому, – едко заметил я.

Сириани отошел от барельефа и протянул к нему шестипалую руку, как будто хотел уместить все изображение у себя на ладони.

– Элу был первым. Боги говорили с ним, научили строить корабли, унесшие нас с умирающей планеты. Элу и его двенадцать аэт покинули Се Ваттаю, заставили нас перестать быть животными. – Он прочертил рукой спиральную линию от Се Ваттаю до новой планеты. – «Мы для богов – что для мальчишек мухи…»