Бум!

Как только я перешагнул порог этого темного зала, громыхнул барабан.

Ту-дум!

Под сводами, вокруг низких дымящих курильниц, по обе стороны собрались сьельсины в белоснежных шелках. Один за другим они падали ниц, прижимаясь лицом к земле.

– Teke! – провозгласил глашатай, и собравшиеся ответили: – Teke! Teke! Tekeli!

Это было не сьельсинское слово, хотя непосвященному вполне могло показаться таковым. Я задумался, прокручивая его в голове, а головой, в свою очередь, крутя по сторонам. Я уже слышал это слово. На Беренике. Но не знал его значения.

Ту-дум!

– Raka attantar Aeta ba-ajun, Ikurshu ba-Elu! – провозгласил сьельсин с церемониальным копьем, звякнув серебряными колокольчиками.

«Слава вождю нашего клана, потомку Элу!»

– Yaiya toh! – раздалось в ответ.

– Слава вождю нашего клана, мудро управляющему нашим миром-флотом и всеми сородичами!

– Yaiya toh!

– Слава вождю нашего клана, Белорукому Богоборцу!

– Yaiya toh!

– Слава Князю князей Эве!

– Yaiya toh!

– Слава Сириани Дораяике! Нашему хозяину! Нашему хранителю! Нашему отцу! Нашей матери!

Возгласы глашатая дошли до высочайшей точки, и с каждым последующим толпа отвечала yaiya toh все быстрее, в такт нарастающему темпу барабанов. Солдаты стучали древками алебард по каменному полу в унисон с барабанами, пока весь дворец Дхар-Иагон не начал содрогаться от грохота.

Черная дверь в белом куполе за узким мостом открылась, явив за собой кромешную тьму, и шиому-Пророк явился. На Дораяике был тот же самый черный доспех, что и в день нашей первой встречи, та же черно-серебристая тога и накидка. То же серебро сверкало в его короне, а длинная белая коса, перекинутая через плечо, свисала до пояса.

В голове невольно всплыло замечание Гибсона: «Неужели все, что ты говоришь, обязательно должно звучать как эвдорская мелодрама?» Несмотря на плачевность моего положения, я усмехнулся, но смех вышел нервным, как у осужденного при вынесении приговора.

Сириани Дораяика шагал по узкому мосту, уверенно переступая ногами. Мост был не шире моей ладони с растопыренными пальцами, но Пророк не обращал на это внимания. Вдруг он вскинул руки, и все вокруг умолкли.

– Tekeli! – произнес он странное слово, и толпа повторила его, не поднимая глаз. – Я шиому, Пророк Сириани, выведший вас из тьмы. Я князь из пророчества Элу, и мне предписано вести вас к новой жизни. Я карающий меч, что очистит вселенную! Я рука, что воссоздаст ее заново!

– Yaiya toh! – заголосила толпа, приподнимаясь на колени. – Yaiya toh!

Еще до этих возгласов я выпрямился, и теперь глаза Пророка нашли меня.

– Cielcin ba-koun! – обратился он к собравшимся. – Мой народ! Пламя возжено! Почти все клановые вожди, наши сородичи, в сборе. Грядет Aetavanni. Я созвал его.

Aetavanni? Vannuri означало «встречаться», vanni – «встреча». Следовательно, Aetavanni было встречей аэт, клановых или военных вождей.

Вече.

Уже не в первый раз кровь застыла у меня в жилах.

Во время монолога Сириани не сводил с меня огромных черных глаз. Теперь я понял, почему до сих пор не был казнен. Меня собирались провести на триумфе перед сьельсинскими князьями, как я сам выступал с трупом химеры Иубалу перед кесарем и великими домами Империи. Глаз за глаз. Зуб за зуб. Я не знал, всегда ли сьельсины практиковали подобные публичные унижения, или Сириани подцепил эту традицию у людей, как и моду на ношение тог.

– Nietada Iubalu oyumn ekan ka’iri o-manasie, – с вызовом, повысив голос, обратился я к Пророку, чтобы услышали все собравшиеся.

«По словам Иубалу, вы собирались принести меня в жертву».

– Не смей произносить ее имени! – взвыл высокий голос.

Между ребристых колонн и преклонивших колени сьельсинов сверкнул красный огонек. Голос был знакомым, я слышал его на Эйкане. Из пустоты вылетел глаз, белая металлическая сфера с красной лампой, не больше полуметра диаметром.

– Okun ne? – спросило Хушанса.

Это было настоящее Хушанса, мозг и разум, управлявший железными марионетками, с которыми я сражался на Вирди Планум. Оно посмотрело на меня из летающего кокпита. Позади пошевелились статуи.

– Тише, ushan belu. Onnanna, – остановил его Сириани.

Пророк приблизился, одной рукой придерживая полы тоги, и перешел с родного языка на галстани:

– Марло, без вас не было бы меня.

Сириани Дораяика склонился надо мной, и его зловонное дыхание вытеснило сладковатый дым курильниц. Одной когтистой рукой он пригладил мои спутанные волосы назад, за ухо.

– Все, что я делаю, – благодаря тебе. Ты моя почва. Мой фундамент. Все, что я строю, я строю на тебе.

Он отступил, оскалив прозрачные зубы, и обвел рукой белый купол с черной дверью:

– Узок путь к власти! Но путь, предназначенный мне, еще у́же.

– Что это за путь? – спросил я.

– Я стану богом, – ответил Пророк. – Я принесу ваш народ в жертву богам, живущим во Тьме за самыми далекими звездами, и так уничтожу Утаннаш. Уничтожу ложь.

– Тихого? – машинально нахмурился я, а внутри как будто что-то оборвалось.

У Сириани определенно тоже были какие-то видения, иначе откуда ему знать о том, что среди множества вероятных будущих жило Тихое – существо, чье появление зависело от выживания человечества.

– Вы его так называете, – прошипел Сириани и отступил на несколько шагов к пропасти.

Я вообразил, как вырываюсь из цепких рук стражников, отчаянно бросаюсь к Пророку и вместе с ним лечу в смертоносную бездну. Но похоже, мои мысли отразились на лице, потому что не успел я об этом подумать, как раздался лязг, похожий на звон шпор, и из-за колонны появился белый силуэт. Генерал-вайядан Вати. Он стоял далеко, но я знал, что химера может двигаться со скоростью мысли.

Даже опередив стражников, я бы не добрался до Сириани, но все равно попробовал дернуться. Это закончилось лишь болезненным пинком под дых. Скованный, я упал на колени в нескольких шагах от темного властелина.

– Утаннаш есть ложь, создатель этой лживой вселенной, этой тюрьмы! Оно ложно! – воскликнул увенчанный серебром Сириани с высоты своего восьмифутового роста. – Его сила подведет тебя, и, когда это случится, ты узришь истину.

Одновременно с этими словами в сумраке сбоку зашевелилась какая-то громадная тень. Повернувшись, я увидел гигантский силуэт, неуклюже ползущий за ближайшим рядом колонн, у которых склонились сьельсины. У существа было шесть ног, как у наших ходячих танков. Его одноглазая голова вращалась, как у Хушансы, а белый панцирь слабо отливал красным в сумрачном свете курильниц.

– Нет богов, кроме наших, – произнес Пророк, обращаясь ко всем собравшимся.

– Нет богов, кроме наших! – ответили придворные, и их высокие голоса вознеслись до самых сводов.

– Я уничтожу и его, и тебя, – понизив голос, чтобы слышал только я, сказал Сириани Дораяика. – И все.

– Так убейте меня! – воскликнул я и, вспомнив об аудитории, повторил: – Shuza biqqa o-koun wo!

По мановению руки великого князя кто-то, возможно Гурана, дал мне подзатыльник. Я шлепнулся плашмя и остался лежать. Из-за слабости даже не подумывал о том, чтобы встать.

– Сородич, ты здесь не указ, – прошипел вождь. – Держишь меня за дурака? Хочешь спровоцировать на ошибку? Не выйдет. Твоя смерть назначена. Она случится. Но это произойдет в установленный час.

– На вашем вече.

– Aetavanni, – произнес Сириани с придыханием, в его языке придававшем высказыванию утвердительную окраску. – Вижу, ты хорошо меня понимаешь. Твое время на исходе.

– Чего тут непонятного? – парировал я. – Хотите сделать из моей казни спектакль. Произвести впечатление на других аэт и заставить их склониться перед вами.

Я вдруг заметил, как умолкли собравшиеся. Все придворные Дораяики стояли на коленях неподвижно, как каменные изваяния.