Я сделал особый упор на слове «старое», и оно повисло между нами, как направленный в цель нож.

– Вы всегда такой? – спросил Таллег, пристально глядя на меня.

– О да, – ответил я, отвлекаясь от рассматривания глобуса. – Спросите любого из моих знакомых.

Должно быть, Таллег покосился на Валку, так как спустя секунду раздался ее чистый голос:

– Пожили бы вы с ним лет так сто.

Улыбка нашего хозяина, исчезнувшая в миг его трансформации из Семнадцатого председателя в Лорса Таллега, вернулась.

– Мы вам не нравимся.

– Нет, – подтвердил я, выпрямляясь почти как на допросе. – Как ни стыдно это признавать, в Империи до сих пор существует рабство. Но здесь в рабстве абсолютно все.

– Значит, вот как вы думаете? – произнес председатель, облокотившись на подоконник. – Что мы нация рабов? Лорд Марло, вы забываетесь. Я учился в вашей Империи. Вы держите в цепях целые армии, порабощаете целые планеты. Вы прилетели сюда, потому что вам приказали. Значит, вы тоже раб? – Он фыркнул, и его привлекательное лицо перекосила гримаса отвращения. – Не рассуждайте передо мной о свободе. «Свобода – словно море».

Я застыл как вкопанный, лишь покосившись на Валку, которая наблюдала за нами со стула с высокой спинкой, повернувшись вполоборота. Лорс Таллег сказал, что учился на Тевкре. Очевидно, в Нов-Сенбере, том самом атенеуме, куда я так и не добрался, сбежав в детстве с Делоса. Его обучали схоласты. Он выдал схоластический афоризм.

– «…по-настоящему свободного человека можно сравнить с тем, кто дрейфует на плоту посреди моря. Ты можешь плыть куда угодно, в любом направлении…» – сказала Валка, цитируя «Книгу разума» Аймора.

«Нет, – дошло до меня. – Не Аймора».

Она цитировала меня, мой вольный пересказ слов Аймора, который я когда-то произнес в холодном подземелье под ледяной коркой и садами Воргоссоса, у озера, где дремало Братство.

Таллег с улыбкой кивнул ей.

– «Но какой в этом прок?» – спросил он, закончив цитату. – Лорд Марло, свобода – не добродетель. Она препятствие на пути добродетели.

Не такие ли доводы я предъявлял Валке давным-давно, защищая Империю от ее нападок?

Нет, не такие.

– И что? – сказал я хозяину. – Вы решили осушить море?

– Мы дали народу один голос, одну цель, один верный путь, – ответил Таллег. – И на этом пути человек свободен. Свободен от нищеты, от страданий. У него нет ни богов, ни королей, ни хозяев.

– Кроме вас, – заметил я.

Таллег отошел от стены и ткнул меня пальцем в грудь:

– Говорю же, я всего-навсего акушер. Предназначение конклава – уничтожить конклав.

Последнюю фразу он произнес на лотрианском, и я догадался, откуда она. Только в «Лотриаде» могли найтись такие смелые противоречия.

– Этого никогда не случится, – ответил я, снова пустив глобус в свободное вращение. – Ваше Содружество – пустыня, а пустыня – это ничто. Все в ней превращено в камень.

– А ваша Империя?

– Империя – это река. У нее есть направление и разные течения. И пусть мы ограничены в выборе курса – мы всегда в чем-то да ограничены. Ограничены нашими телами, как вы верно заметили. Нашим разумом, самой природой. Смиренно принять эти ограничения – вот что значит свобода. Природу нельзя изменить.

– Можно! – воскликнул Таллег с фанатичным огнем в глазах. В этот миг его взгляд стал таким же смертоносным, как у его коллеги, Девятого председателя.

– Не всю, – словно ружейный выстрел, раздался голос Валки, заставив нас – дуэлянтов – остановиться. – Лорд Таллег, время не повернуть вспять. И энтропию тоже.

– Госпожа, я не лорд! – с ноткой возмущения ответил Лорс Таллег.

– А я не госпожа, а простая тавросианская женщина из Пряди, – парировала она. – Мне неуютно ни в одном из ваших миров, но я скорее умру в Империи Адриана, чем стану жить в вашем Содружестве.

Она поднялась, обошла стул и облокотилась на него. Лишь теперь я заметил на ее лице, которое любил больше всего на свете, напряжение, выдаваемое прежде всего несоответствием размера зрачков.

– Председатель, зачем вы нас пригласили? Или оскорблять гостей в ваших традициях?

Ответа на этот вопрос мы не дождались.

В следующий миг Валка упала в обморок, и что бы ни ответил Таллег, это уже не имело бы для меня никакого значения. Я бросился к ней, но не успел поймать. Опустившись на колени, я приподнял ей голову.

– Все хорошо, – сказал я, откидывая волосы с ее лица.

Ее левый зрачок расширился до предела и сокращался независимо от правого, на лбу выступил пот.

– Все хорошо.

Но все было отнюдь не хорошо.

Червь, запущенный в ее голову Урбейном, проснулся – возможно, от сильных переживаний или каких-то реплик в нашем разговоре, а может, сам по себе. У Валки уже давно не случалось приступов, и я в глубине души надеялся, что они навсегда остались в прошлом. Я слишком хорошо помнил темные ночи на Эдде, куда я отвез Валку в поисках помощи от ее народа. Она постоянно прикусывала щеки и губы. Царапала ногтями лицо до крови, и врачам пришлось связывать ее и накачивать успокоительным. Я помнил, как она едва не задушила себя за едой. Сама Валка этого даже не заметила – как будто ее татуированные пальцы подчинялись чужой воле, а не ее собственной.

– Что с ней? – тенью навис над нами Таллег.

Я не ответил. Взяв левую руку Валки, я принялся разминать онемевшие пальцы. Тавросианцы с Эдды сделали все возможное – за исключением стирания ее разума, – чтобы избавиться от вируса Урбейна. Их усилия нейтрализовали червя, иссекли его. Теперь он больше не мог ее убить. Но полностью удалить его ученые не сумели. Происходившее с Валкой сейчас было лишь тенью того хронического ужаса, выражавшегося в постоянных припадках.

– Что с ней? – повторил Таллег.

– Приступ, – коротко ответил я, не желая объяснять.

– Я пошлю за своими врачами. – Таллег сделал шаг назад.

«Ваши врачи, – подумал я. – Ваши».

Ну да, не лорд.

– Не надо, – ответил я. – Ей ничто не угрожает. Но я должен отвезти ее обратно в посольство. Простите, но наш разговор придется продолжить позже.

Валка вздрогнула, когда я усаживал ее в присланный Аргирисом грунтомобиль – уродливую черную лотрианскую машину, водитель которой лишь слабо кивнул мне и не предложил никакой помощи. Придерживая голову Валки так, чтобы не ударить о дверь, я усадил ее на заднее сиденье, отметив, что оконное алюмостекло было толщиной в дюйм, а дверь покрывали титановая броня и адамант, не уступающий в качестве тому, которым покрывают космические корабли.

Я ненадолго задержался на улице, сквозь легкую влажную дымку разглядывая фонари и абстрактные фонтаны у Народного дворца. Слова Таллега не оставляли меня, и купол над городом, казалось, давил все сильнее. За месяцы переговоров мы почти не продвинулись, и немудрено. Лотрианское Содружество было не государством, а экспериментом над человеческими жизнями.

– Адриан, садись, – тихо и натужно протянула Валка из машины.

Я сел рядом с ней и взял ее дрожащую руку. Она положила голову мне на плечо, а другую руку сжала в кулак. Первое время мы молчали, и водитель вез нас в абсолютной тишине. Салон машины был выполнен в имперском стиле, с красными кожаными сиденьями и позолоченными ручками. Мы словно оказались на прибывшем из родных краев плоту посреди однотонного серого моря. Снаружи по стеклам, подобно дождю, стекал конденсат.

– Не могу поверить, что это место существует, – пробормотала Валка на пантайском. – Думала, хуже твоей Империи быть не может.

– Я тоже когда-то так думал, – ответил я на том же языке. – Правда.

Не оглядываясь, я чувствовал ее скептический взгляд. Ее рука непроизвольно дрожала, и Валка сжимала ее, чтобы держать мышцы под контролем.

– Да, я так думал. Но всякий раз, покидая Империю, понимаю, что ошибался. Экстрасоларианцы. Содружество. По крайней мере, в Империи оберегают человечность.

Я повернулся, разглядывая сквозь окно мокрый город, и подумал: «Человечность. И человечество».