На тусклом Воргоссосе все было иначе.
Когда я впервые попал в пирамиду Кхарна, то решил, что его дворец был пуст – безлюдный бункер из унылого бетона. Это было не так. Пустыми были лишь коридоры. За дверями, что мне открывались, я находил комнаты, обставленные не менее богато, чем моя. Вестибюль тоже был таким. На полу лежали пушистые ковры, на стенах висели бесценные картины и гобелены, предметы искусства, оружие и всевозможные артефакты.
Я ненадолго задержался у коллекции древних легионерских доспехов, костяно-белых и красных. Старейшие из них были громоздкими, броня скрывалась за мешковатой тканью, на спине располагались резервуары с воздухом и плазмой, от которых тянулись трубки. На шлемах центурионов были гребни из конского волоса – такие до сих пор носили на военных парадах. В один из комплектов входил высокий рыцарский шлем с плюмажем имперской Марсианской стражи. На широких наплечниках возлежал алый плащ, с плеч и пояса свешивались кожаные птеруги, напоминая о давно исчезнувшем Риме. Многие доспехи были побиты и сломаны, на некоторых горделиво красовались имперские гербы, штандарты легионов или прославленных домов. Среди коллекции были и другие артефакты: зеркальные маски джаддианских альджани, ярко сверкавшие синим, зеленым и оранжевым рядом с унылыми, грубыми лотриадскими железяками.
В стеклянных витринах хранились меньшие ценности: эполеты знаменитых полководцев, медальон с имперским солнцем, предположительно часть доспеха принца Кира Золотого… разбитые останки Белого меча, которым в пятом тысячелетии был казнен самозванец Бонифаций.
Я глазам своим не верил.
Кхарн не преувеличивал, называя себя культурным человеком.
Дзынь!
Со стороны колоннады раздался металлический лязг, не приглушенный ни коврами, ни гобеленами. Разрываясь между любопытством и страхом неведомого, я выхватил меч. Однако Кхарн гарантировал мне гостеприимство, и Юмэ проявлял ко мне почтение.
– Я не боюсь, – прошептал я те же слова, что говорил на платформе перед кабиной лифта.
«Страх отравляет», – сказал голосом Гибсона мой внутренний голос.
Воодушевленный этой мыслью и воспоминаниями о старом схоласте, я развернулся и вышел в боковой проход, изогнутый наподобие подковы. По нему я попал в извилистый коридор, во внутренней стене которого было несколько круглых дверей. Наверху гудел какой-то механизм, вращались встроенные в камень турбины. Я уже слышал похожий звук в нескольких местах во дворце и предполагал, что механизмы – часть системы, обеспечивавшей базу энергией. Впрочем, признаюсь, что в этом я не специалист.
Внутренняя дверь открылась от моего прикосновения, и в лицо дохнул теплый влажный воздух. Пролился свет, не холодный и безжизненный, как в коридоре, но настоящий живой свет, почти как солнечный. Я готов был развернуться, решив, что это какая-то ошибка и дверь должна быть заперта, но тут услышал кое-что. Любопытство подтолкнуло меня вперед.
Птичья трель.
Не убирая, но и не активируя меч, я осторожно двинулся вперед, выверяя каждый шаг. За дверью оказался короткий проход – незапертый шлюз. Я направился по нему к солнечным лучам, и у меня захватило дух: это была верхняя из множества круглых террас, которые ступенчато опускались вниз. На каждом уровне цвели цветы, плодовые деревья и прочая зелень. Среди ветвей порхали колибри, скакали белочки. А вот жужжащие насекомые, которых я принял за пчел, оказались крошечными механическими дронами.
Я надолго замер у перил, разглядывая уровень за уровнем. Незнакомая красно-синяя птица с крючковатым клювом подлетела, повернувшись ко мне внимательным глазом-бусинкой. Я представил, как Кхарн Сагара гуляет по этому саду, волоча за собой все свои трубки и оптоволоконные кабели, и едва не рассмеялся вслух. Ну и воображение у меня!
Это была странная причуда. Кхарн всегда казался мне древним мифическим царем, тираном с твердой рукой, а не садоводом. Он хранил коллекции предметов искусства с той же дотошностью, с которой схоласт хранит в зеленоватых склянках заспиртованные органы и маленьких зверушек. С моей террасы вниз вела винтовая лестница, пролеты закручивались все сильнее, ведь каждая последующая площадка имела меньший диаметр, чем предыдущая. С крыши неровными струйками стекала вода; подняв голову, я, к своему удивлению, увидел не вездесущий бетон, а натуральный голый известняк.
Возможно, то, что я пробыл здесь меньше, чем в музее, говорит что-то обо мне. Не знаю, какие выводы можно сделать о человеке, который часами готов разглядывать картину с изображением цветов и при этом не обращать внимания на цветы живые, – но я из таких. Возможно, я подспудно ожидал, что здесь из кустов на меня бросится змея и ужалит в пятку или появится один из инфернальных СОПов. Спустившись на девять уровней вниз, я оказался на нижнем этаже сада, по форме напоминавшем замочную скважину. Лестница упиралась в круглый центр, от которого под террасами тянулся одинокий коридор.
К ветвям над моей головой цеплялись орхидеи, где-то пел жаворонок. Искусственный солнечный свет падал из маленьких отверстий в крыше, мозаика на полу была предательски скользкой из-за псевдодождя. В воздухе стоял насыщенный аромат цветов и неизвестных мне фруктов. Внимательно осмотрев все заросшие зеленью уровни, я убедился, что, кроме меня, здесь никого нет, и прицепил меч на пояс.
Коридор, как и потолок надо мной, был из неотесанного бледного камня, словно вспотевшего от жары. Оказавшись так низко, я решил, что приближаюсь к уровню подземного моря, о котором говорил Юмэ, и не удивился бы, если бы тоннель привел меня к берегам «Плутоновых озер»[51].
Но на пути оказалась лишь очередная дверь.
Как и дверь в пирамиду, она была из резного металла. Барельеф изображал огромное раскидистое дерево, с которого спускались две змеи. Их тела переплетались в двойную спираль, хвосты обвивались вокруг ствола, а клыки глубоко вонзались в тело склонившегося перед деревом человека. Изображение возбудило во мне нездоровое восхищение, и я простоял довольно долго, водя пальцами по рельефу. Вдруг краем глаза я заметил свет и, обернувшись, увидел, что светится переключатель. Он был не похожим на другие – голографическим, а не механическим. Без особой надежды я двинул его вверх и услышал запрос идентификации.
Расстроившись, но не удивившись, я вернулся по коридору к лестнице.
Там меня поджидал Юмэ.
Точнее, я решил, что это Юмэ. На самом деле мне было неизвестно, сколько големов прислуживало Вечному. Их скучные, серые, бесполые тела были одинаковыми. Латунные механизмы – тоже. Белые маски с черными глазами и золотой плакучей филигранью.
– Лорд Марло, ваша трапеза готова, – сообщил андроид привычным патрицианским тоном.
Учитывая, сколько времени прошло с тех пор, как мои спутники отправились обратно на «Мистраль», под трапезой подразумевался ужин.
Было ли это лишь предлогом? Появление андроида как раз тогда, когда я обнаружил колодец и сады, было слишком своевременным для совпадения. Я чувствовал, что за мной присматривают, как за шаловливым ребенком. Я всегда ощущал это во дворце Кхарна.
– Что это за место?
Юмэ даже не оглянулся:
– Лестница орхидей. Внешний двор сада.
– То есть это не сад? – смутившись, спросил я.
– Это не сад, – ответил робот, по-прежнему неподвижный, если не считать мерцания в его черном глазу. – У хозяина несколько обширных садов. Для детей, понимаете?
Я не понимал, пусть и внутренне подозревал, что истина еще хуже, чем можно было представить.
– Каких детей? – спросил я, думая о повернутых друг к дружке пожирающих человека змеях с барельефа.
– Вы же знаете, что это за место, – сказал андроид, не шелохнувшись.
Привычка робота не отвечать на вопросы раздражала, как будто, избегая ответов, он избегал лжи. Мог ли он вообще лгать? Я не был уверен. Легенды гласили, что древние деймоны были не способны обманывать, что этого не позволяли законы, которым они подчинялись. Я никогда не считал это достаточной мерой, ибо правда порой ранит больнее и отравляет не меньше, чем ложь. Недомолвки Юмэ говорили громче его слов. Дети. Я подумал о бароне Киме, великом герцоге Милинды и других. Представил, как их юные копии живут обособленной жизнью в этих садах, дикие, как троглодиты, как дети плебеев, и не знают о своей судьбе, о своем предназначении, о конце, который им уготован.
