«Да».

«Я рада». Нервный смешок. Она отвернулась, ее рука в моей была холодной, как железо. «Я не создана для правления».

Как благородно выглядел ее профиль. Ее волосы были длинными и блестящими, ровно подстриженными над глазами, как с помощью высшей материи. Ее яркие глаза. Эти полные губы. Она могла бы украсить каждую монету от центра до внешнего края.

«Я тоже», — сказал я наконец. «Но мы не выбираем свои испытания. Только то, как мы на них отвечаем».

Ни один из нас не будет править. Мое лицо не будет украшать монеты так же, как и лицо Селены. Капелла знала, что я собирался сделать. Покои императора прослушивались, и даже если бы наше бегство из вентрального котона «Авроры» разрушило флагман или уничтожило его, информация о моих намерениях наверняка просочилась бы за пределы корабля.

И даже если принц Александр был мертв — о чем я тогда молился — это не имело значения.

У этого змея, Левиафана, было по меньшей мере две головы.

Если «Арарат» выжил после нападения сьельсинов, или «Сокомпа», или «Кейлир» — любой из военных кораблей Капеллы — они настроили бы галактику против меня. Правда заключалась в том, что я знал, что никогда не займу Солнечный Трон. Даже если бы я уничтожил тысячу солнц, сжег десять тысяч слов — уничтожил саму Мать-Землю — я не смог бы его занять. Попытка занять его означала бы бесконечную войну.

Это не имело значения. Не тогда.

Мое место было не на разрушенном Форуме, не на Авалоне, не на Старой Земле.

Мой трон был передо мной — надо мной — на мостике.

«Что такое?» — спросила принцесса Селена. Императрица-консорт. Моя жена.

Я посмотрел на нее — на мою судьбу, ту судьбу, о которой я никогда не просил, которую никогда не хотел. Я улыбнулся.

«Ничего», — ответил я, и это была ложь. Я осознавал присутствие Никифора, Кассандры и тени Валки. Если я должен был что-то сказать, то чувствовал, что должен сказать это сейчас, хотя жизни миллионов висели на волоске. «Я был жесток с тобой. Прости меня. Но я клянусь: тебе больше никогда не придется покидать меня. Я буду защищать тебя — что бы ни случилось. Обещаю».

Она все еще стояла так близко ко мне, моя белая тень. Аромат жасмина исходил от ее распущенных волос. Она сменила платье, в котором гуляла со мной по саду, и снова надела белые брюки, белое болеро и пояс из золотых монет. Она попыталась улыбнуться — или сдержать улыбку — и заправила прядь своих пышных волос за ухо, украшенное драгоценностями.

Наклонившись, я поцеловал ее в лоб и на мгновение крепко прижал к себе. «До самого конца, миледи».

«Селена», — прошептала она. «Только Селена».

Приподняв рукой ее подбородок, я поцеловал ее в губы и, отстраняясь, произнес: «Пойдем со мной, Селена».

Мое время пришло.

Я возглавлял нашу процессию — длинную и узкую колонну мужчин, женщин и клонированных рабов — через черный корабль от док-станции к мостику, и хотя мы прошли через кольцевую секцию, над поселком, который дануанцы считали своим, и поднялись по башенной секции к мостику и бушприту... в моем сознании это путешествие казалось спуском.

Ступени, ведущие от Обители Дьявола вниз, вниз, вниз, к нашему некрополю, развернулись перед моими ногами — квадратные фигуры из черного камня, которые стали грубовато-белыми, когда мы достигли известняковых пещер, испещрявших скалу горы под замком моего отца. Вода текла маленькими ручейками по камню, капала со сталактитов, превратившихся в колонны под воздействием вечности, в бассейны, где обитали слепые рыбы. Мой отец шел впереди меня, неся прах своей матери — моей бабушки — в черной урне. Моя мать — одинокая фигура в белом — шла за ним, ее вуаль колыхалась, как пламя свечи. Затем шел дядя Луциан, который умер впоследствии, неся сосуд, в котором хранился мозг моей бабушки. Криспин нес ее сердце — что уже было знаком благосклонности отца, — а мне выпало нести ее немигающие глаза в подземный мир.

Один из них все время безжизненно смотрел на меня, его радужная оболочка лишилась цвета из-за лазурной жидкости, в которой он плавал.

В тот час именно я не мог моргнуть, запнуться или отвернуться.

По стенам «Демиурга» не текла вода, не плавали слепые рыбы. В его черных залах и безмолвных коридорах не кричали чайки. Кроме нас и утров — тех бесчисленных демонов — ничего не двигалось. Битва, которая бушевала за бездной ночи снаружи, шла далеко, и глаза Наблюдателей были слепы к гибели, которая обрушилась на Гододдин.

А мои руки были пусты, пусты и чисты.

Так должно быть.

Тени гермафродитов Кхарна нависали над последней лестницей, с обнаженными мечами, распростертыми крыльями, их фигуры были полногрудыми и прямыми. Как будто они были там, чтобы приветствовать мое восхождение — чтобы возвестить о моем падении.

Были ли они ангелами? Или демонами?

Какая разница?

Только долг.

Огромные двери распахнулись, словно завесы из металла и камня, и свет — свет моего убитого солнца — хлынул на мое лицо. Наше путешествие не привело нас в Аид, в Чертоги Праха, где мертвые воют и скрежещут зубами. Как Александр в притче, которую я рассказал Кассандре на Аннике, мы стояли у врат рая, перед дверями самого Эмпирея. В воздухе передо мной сгустились глубокие тени: тьма видимая, осязаемая, слишком реальная.

Тени, которые я мог бы взять в руку, как копья.

Я вышел из-за трона, ведя за собой Селену и Кассандру, Олорина и Никифора, а также моих экскувиторов. Сирота ждал, стоя рядом с троном пилота, склонив головы, с серьезными лицами. Увидев, что на мне только нижняя часть костюма, великан снял свой плащ и, поклонившись, накинул его мне на плечи, так что вышитые на нем спирали золотого дракона-змея обвили меня.

Образ, похожий на образ Миуданара. Дракон, чтобы убить дракона.

Там стоял Нима, его лицо было почти зеленым от страха. И там был Эдуард — он стоял под возвышением у колодца, одной рукой прикоснувшись к иконе бога, которому поклонялся. Даже старый Арго находился там, его восстановленные глаза были решительными, волосы и борода спутаны. И там были Анназ, Ризаа и несколько ирчтани.

Все были там, чтобы стать свидетелями конца света.

Измученный, я опустился на черный трон и понял, что никогда раньше не сидел на нем.

«Мы готовы?» В тот момент, когда эти слова сорвались с моих губ, я понял, что слышал их раньше. Точно такие же слова. Точно такую же интонацию. Я наклонился вперед, к свету, и понял, что и это я тоже предвидел. Сирота повернул наш корабль лицом к солнцу, так что его сияющий лик было видно прямо перед нами — далекий драгоценный камень, затемненный деймонами оконного стекла.

Достаточно темный, чтобы его можно было увидеть.

Тихий показал мне этот момент, эоны назад, отраженный в черном камне горы на вершине Анники — того самого высокого места. Я на мгновение застыл, в тот момент — откровение, узнавание, понимание, шок.

Неужели все это было судьбой, в конце концов? Все его провидение? Это был его план с самого начала?

Разве у меня не было выбора? Не было свободы выбора?

Десять миллионов раз я терпел неудачу в десяти миллионах вселенных, которых никогда не было.

Было ли мое присутствие там грубой силой? Не изнашиванием горы моего беззакония постепенными неудачами? Жизнь за жизнью? Чтение за чтением?

И все же это не был момент моего видения. Не совсем. Я никогда не видел там Сироту. И Олорина. Ни Никифора, ни Селены. Некоторые вещи были другими. Некоторые вещи я изменил. Я заколебался, глядя на свою дочь, на свою супругу, на огромного двуглавого гиганта. Я создавал будущее, участвовал в его формировании.

Разве я не участвовал в этом добровольно? Разве я чувствовал себя рабом?

Разве я не был здесь, на этом месте, потому что знал, что должно произойти?

«Да, сэр», — сказал Эдуард, и его слова вызвали в памяти давние воспоминания. «Но... вы уверены?»

Делайте то, что должно. Это были именно те слова, которые я должен был сказать.

Я открыл рот, чтобы произнести их, но засомневался. В видении другой Адриан повернул взгляд вправо, чтобы посмотреть на место, где я стоял, наблюдая за ним. Я не смог сдержаться и повернулся, как он, наполовину ожидая увидеть своего молодого «я» в помятой броне, стоящего в тени колонны у подножия лестницы.