«Именно от нас ваш вид получил средства для понимания их речи», — сказал Сирота.

«Это от моей матери».

«Моей матери!»

Я прищурился. Я знал столько же, сколько и любой другой человек из ныне живущих, об истории человечества, связанной с языком сьельсинов. Я знал имена ученых и переводчиков, которые работали со сьельсинскими пленниками на “Ехидне» после победы Пауэрса при Крессгарде, чтобы понять основы их речи. Их достижение было одним из величайших в истории человечества. Умалять его, утверждать, что это ложь...

…но так ли это было?

Даже если Сирота ошибался, и Империя не просто унаследовала знание языка сьельсинов от Воргоссоса... разве Капелла не могла использовать деймона собственного создания? Может быть, в этой истории было больше, чем я осмеливался подозревать?

Имело ли это значение?

«Ты не знаешь Дораяику», — повторил я, качая головой. «Не так, как я».

Это была улыбка на правом лице существа?

«Возможно», — ответило оно.

«А может, и нет».

Сирота повернулся, держась обеими руками за поручень, и захромал к открытой арке, к сердцу и мозгу своего корабля — моего корабля. Его плечи ссутулились, когда он, пошатываясь, двинулся вперед, прихрамывая на каждом шагу.

Шаг. Шарканье... Шаг. Шарканье...

«Дораяика хитер, хитрее любого другого принца», — сказал я. «У меня плохое предчувствие по поводу всего этого».

Одна из двух голов Сироты оглянулась через его округлое плечо. «Чего ты боишься?»

«Еще одного заговора?»

Я мог только покачать головой. «Если бы флот был сосредоточен в другом месте, мы бы увидели их на телеграфе».

«Если только они не вывели телеграф из строя», — предположил Сирота.

И добавил другим ртом: «Если только они не уничтожили его...»

«...разоблачили обман Сагары».

«Они знают, что мы здесь. Должно быть, знают. Дораяика теперь один из них. Если он смог пересечь пустоту, чтобы встретиться со мной на Дану, то он может прийти на Гододдин, когда захочет. Насколько мы знаем, он мог приходить сюда сотни раз. Если это так, то он знает нашу силу, наши слабости... все».

К тому времени мы достигли внутренней части ядра деймона и стояли под живыми завесами мозговой ткани. «Если они путешествуют с помощью варпа...» Центиман провел согнутым пальцем по свисающей мембране, следуя прохождению вены.

«Тогда даже Наблюдатели не могут нас увидеть, да», — резко ответил я. «Я знаю».

Наблюдатели будут отрезаны от большого космоса, пока флот сьельсинов находится в варпе.

«Предполагая, конечно...»

«...что Наблюдатели находятся со флотом сьельсинов».

Сирота опустил руку, приподнял подол своей мантии, когда мимо пробежал один из утров. «Повреждения устранены», — сказал он высоким, задыхающимся голосом. «Но раны, которые мы получили, никогда по-настоящему не заживут».

«В чем разница?» — спросил я, не понимая, о чем речь, и на мгновение обрадовавшись смене темы.

«Были воспоминания...» Сирота посмотрел вверх, и в этот момент свет ламп осветил его лица. Он протянул свою сильную правую руку, коснулся ближайшего занавеса — словно винодел, гордящийся своими виноградниками и заботящийся о них. «Мысли, которые никогда не вернуть. Ты думаешь об этом корабле как о машине...»

«—и это так!» — вмешался низкий голос, заставив собеседника с упреком посмотреть на другую голову.

«Но это нечто большее. Он живой, а живые существа не заживают сразу».

«Есть... шрамы», — объяснило черноволосое лицо, глядя на меня глазами, темными, как беззвездная ночь. «И потери».

«Потери данных».

Сирота подошел к центральной консоли, поднял глаза, чтобы полюбоваться адскими занавесями, которые образовывали псевдосознание, составляющее ядро корабельного компьютера. «Плоть заживает», — сказал он. «Машины нужно ремонтировать. Но то, что потеряно в машине, часто можно восстановить, в то время как то, что потеряно для плоти...»

«Что мы потеряли?» — спросил я.

Беловолосый гигант повернулся, чтобы посмотреть на своего спутника. «Он спрашивает о том, что было потеряно».

«Я слышал его», — сказал другой. «Слишком много».

«Сколько?» — спросил я.

«Ты не можешь себе представить...» Сирота снова протянул руку и погладил ближайшую завесу, как будто это был бок любимого животного. «Форт Гриссом был последним остатком Американского Доминиона. Самым последним. Богатство...»

«...настоящее богатство...»

«...Воргоссоса было не то, что ты видишь, отец». Левой рукой Сирота потряс одно из тысяч ожерелий, которые носил, — тяжелое золотое кольцо. «Не золото. Не кровь. Не коллекции Сагары. Даже не дар вечной жизни...» Глаза, бледные, как звезды, смотрели на меня из-под расшитого золотом капюшона. «Это данные».

«Знание».

Знание.

Я попытался представить себе это. Океаны знаний, которые, должно быть, хранились в памяти Воргоссоса. В Братстве, которое было и Шайенн, и Дэниелом, и всеми бедными глупцами, которые были привиты к нему, как ветви какого-то гибридного дерева.

«Были резервные копии?» — спросил я. «Здесь, на корабле?»

«Да», — кивнул Сирота, все еще лаская пульсирующую светящуюся мембрану, составлявшую часть разума титана. «Теперь то, что было утрачено...»

«...если оно где-то осталось...»

«...находится во мне».

«Во мне».

Это была улыбка на беловолосом лице? «Я разговариваю с ним, иногда. Когда могу».

«Когда мы можем».

Кастрат разрешил эту поправку едва заметным кивком и продолжил говорить: «Я пытаюсь помочь ему... вспомнить».

«Помочь ему вспомнить?» Я искоса взглянул на слои нервной ткани, расположенные под тончайшей, бледнейшей кожей. Мне показалось, что я чувствую биение какого-то огромного, далекого сердца машины, спрятанного глубоко в сердцевине машинного ядра.

Я отдернул руку.

«Часть того, что было утрачено, может быть восстановлено», — сказал Сирота. «Со временем». Он снова провел узловатыми, унизанными кольцами пальцами по поверхности, осторожно царапая острыми ногтями поверхность живой машины. Они были родственниками. Потомки Братства, от Шайенн и Колумбии, оба — побеги дерева, посаженного Фелсенбургом, привитые к человеческому роду.

«Но ты помнишь все», — сказал я. «Все? Все, что он знал... раньше?»

«Я?» Сирота покачал одной головой.

«Мы?» Он покачал другой. «Благослови нас, нет. Нет, отец. Нет».

«Не называй меня так», — произнес я резко, холодно. «Я не твой отец».

Совершенно не смущенный, Сирота поднял свои три руки, похожие на клешни, и спросил: «Ты знаешь, сколько квадратных кубитов нервной мембраны в этой машине?»

«Более сорока тысяч», — ответило царственное лицо. «У нас только шесть». Оно показало шесть пальцев на правой руке.

«Ни один человек не может знать всего, отец», — сказал кастрат. «Даже мы».

«Я сказал, не называй меня так!» — сказал я, еще более решительно, чем раньше. «Я не твой отец, ты понимаешь?»

Сирота моргнул — сначала одним лицом, потом другим. «Мать создала меня...»

«... нас...»

«... для тебя».

«...чтобы служить».

«Что такое отец, как не причина сотворения?» — спросил Сирота. «Твоя воля, твои действия произвели меня на свет...»

«...так же, как твое семя привело к рождению девочки. Мы похожи в этом — она и я — и в других вещах».

«Обе наши матери мертвы...»

«Хватит!» — отрезал я.

Сирота отвернулся от меня. «Прости меня...» — сказал он, и его глубокий голос внезапно стал тихим. «Я знаю, что я...»

«...мы...»

Я поднял руку, почти коснулся одного из искривленных плеч. Но отдернул ее, не дотянувшись до монстра. «Прости».

«Мы не просили, чтобы нас создали». Черноволосая голова повернулась ко мне, глаза были жесткими и обиженными. «Служить...»

«Но мы будем служить», — сказал другой.

«Должны служить». Огромная шестипалая правая рука существа выскользнула из-под черно-золотой парчи и схватила вышитый край одежды. «Но мы не знаем всего».

Я накинул на себя свой плащ, сразу почувствовав пронизывающий холод. Могла ли машина его почувствовать?