Она замолчала и подняла руку, словно собираясь откусить ноготь, но сдержалась и сжала пальцы в кулак:

– Вы не отвечаете за меня, дьявол вас побери!

Я удивленно выпучил глаза:

– Конечно же нет.

У меня не было такого намерения – или было, но не совсем такое. Я вспомнил, что происходило перед тем, как я ударил Гиллиама. Он несколько раз назвал ее ведьмой. А потом шлюхой. Мои щеки стали красней, чем волосы Хлыста. Мирмидонец тихо откашлялся, и я сказал с легким поклоном:

– Прошу прощения, доктор Ондерра. Это мой друг Хлыст.

– Добрый день, миледи, – вскинул голову мирмидонец.

– Она доктор, Хлыст, – пробормотал я, опережая традиционный едкий ответ Валки.

– Это из-за нее ты ударил священника?

Я в отчаянии сжал переносицу:

– Это ничего не меняет.

Мирмидонцу, по крайней мере, хватило такта, чтобы принять смущенный вид и надолго углубиться в осмотр собственных ботинок.

Доктор скрестила руки на груди:

– Вы, имперцы… Вы шовинисты, отсталые высокомерные kaunchau rhobsa mehar di… – Она перешла на тавросианский диалект, в котором я понимал от силы одно слово из дюжины.

– Мы не шовинисты. Моя мать однажды дралась на дуэли из-за женщины, – не подумав, выпалил я. – Ну хорошо, из-за двух женщин. Хорошо, из-за двух женщин и одной лошади. Это ничего не меняет.

Как только эти слова сорвались с моих губ, я вспомнил про синекожую женщину-гомункула, которую мать держала в своем гареме, и понял, что ничего хуже сказать не мог.

Валка едва взглянула на меня:

– Ваша мать – какая-нибудь знатная леди? Не так ли, лорд… лорд…

– Марло. Адриан Марло.

Я снова поклонился, а когда выпрямился, слегка выставил вперед подбородок. Лишь через мгновение до меня дошло, что это была ошибка – слишком много прежнего аристократического высокомерия, чтобы его могла стерпеть такая сторонница равноправия, как Валка. Я почувствовал себя дураком, кольцо на большом пальце казалось скорее позерством, чем подтверждением моей истинной личности. Как будто оно и не мое вовсе, а взято напрокат или украдено… и я полагаю, так и было. Хлыст стоял молча и не смотрел на кольцо на моей руке.

– Граф велел мне не называть мое имя. Я скрываюсь, понимаете, и…

Разговор с Хлыстом повторялся снова. Только на этот раз было еще хуже. Намного хуже. Потому что я говорил с Валкой.

– Уже нет, – сказала она.

Без упрека, без осуждения, просто констатируя факт. Я смотрел на нее, прекрасно сознавая бессмысленность своего взгляда. Вопреки ожиданиям Валка покраснела и отвела глаза:

– Простите.

На ее лице заиграло странное выражение, гнев утих и смешался с чем-то более… мягким. Я при всем желании не подобрал бы этому название.

Внезапно я понял, что не могу смотреть ей в глаза, и принялся теребить поношенную резиновую накладку на эфесе тренировочного меча.

– Вы правы. Это я должен извиниться. Полагаю, я мало чего добился, ударив этого негодяя…

Я замолчал и осмелился взглянуть на Валку. Она все еще рассматривала свою татуированную руку.

– …Причем ударил не из лучших побуждений.

Мне только показалось или она успокоилась на мгновение? Но нет, это мгновение прошло, и Валка снова стала доктором Ондеррой во всей своей красе.

– Благодарю вас, – сказала она наконец.

Правила приличия перебороли ее гнев, и она повернулась к мирмидонцу:

– Ваше имя – Хлыст?

Он поднял голову:

– Да, мадам. То есть мое настоящее имя Вильгельм – в честь императора, понимаете, – но Вильгельмов много. Хлыстом меня называли в публичном доме, пока я не ушел оттуда. Мне нравится это имя.

– Тогда пусть будет Хлыст. Значит, вы… друг лорда Марло? Из колизея?

В какой-то момент искренний характер Хлыста победил его плебейскую осторожность.

– Конечно, мы с Адром много всего пережили, – он почесал затылок, – мы хотели улететь с планеты. Куда-нибудь.

Обернувшись к Валке, я спросил:

– Так зачем вы пришли? Сказать, чтобы я отказался от дуэли? Я не могу это сделать.

– Почему? – с вызовом произнесла Валка. – Я думала, вы, палатины, вольны делать все, что вам угодно.

Я изо всех старался не рассмеяться ей в лицо.

– Все, что мне угодно? К сожалению, нет. Должно быть, вы прослушали ту часть, где я рассказывал о своей жизни под вымышленным именем. – Я показал на Хлыста, одетого в легкий рабочий костюм, какие мирмидонцы обычно носят в свободное время. – Думаете, я бы стал рисковать своей жизнью ради собственного удовольствия? Отец продал меня, доктор. Продал Капелле. Так что оставьте свои предположения при себе.

– Я не знала. – Валка поджала губы.

Ее голос – прекрасный ее голос – прозвучал еле слышно, но снова окреп, когда она возразила, вскинув голову:

– Но как это все связано с Гиллиамом?

– Я не могу отказаться от дуэли. Ни ради вас, ни ради кого-то еще. – Я покрутил кольцо на большом пальце. – По закону не разрешается отозвать свой вызов. Мне придется драться.

Я отвел взгляд, затем снова посмотрел на нее и добавил:

– И этот сукин сын приказал выстрелить в меня из станнера!

Даже с расстояния в пять шагов я слышал, как Валка скрипнула зубами.

– Пожалуй, это самый дурацкий обычай, о каком я когда-либо слышала.

– Нет! – вмешался Хлыст, делая шаг вперед и вытирая руки о штаны. – Если знаешь, что тебе придется драться на дуэли, то вряд ли… – он запнулся и оглянулся на меня, – в общем, вряд ли станешь связываться. Если ты в здравом уме…

Я перехватил его взгляд:

– Я в здравом уме, Хлыст.

– Просто решил проверить, – усмехнулся он.

Губы Валки изогнулись в улыбке, возможно немного печальной.

– И все-таки вам не следовало это делать. Даже если вы победите, эта священница станет вашим смертельным врагом. О чем вы вообще думали, дьявол вас побери?

– Мне не понравилось, что он назвал вас ведьмой. – Я потер щеку и отвернулся. – Вы это ожидали от меня услышать?

Я не добавил того, о чем на самом деле думал. Если запретить дуэли, их место займут убийства, а высокое положение Гиллиама позволило бы ему безнаказанно совершать любые подлости. При всем нашем очевидном варварстве этот дурацкий обычай давал возможность решить проблему законным путем.

Валка не ответила. Хлыст рядом со мной неловко переминался с ноги на ногу, и я отошел чуть назад. В глубине души я был бы рад, если бы мой друг-мирмидонец ушел, вспомнив о каких-то неотложных делах. Не очень справедливо, после всего того, что мы вместе испытали, и того, что по моей воле нам еще предстоит испытать. Да, я показал себя неблагодарным, но мне действительно не хотелось продолжать этот разговор при свидетелях.

– Да, милорд, – наконец сказала Валка.

С тех пор как я встретил эту женщину, она то и дело поражала меня. Своими странными привычками, этими золотистыми глазами, кожей цвета свежего пергамента, железной решимостью и очевидным недюжинным умом. Даже своей безжалостностью. Что бы вы ни подумали о моем признании, но она пела мне на алхимическом языке, далеком от поэзии. Может быть, именно это меня и привлекало в ней? В ней чувствовалась сталь и даже что-то крепче стали. Адамант, из которого делали космические корабли. Высшая материя.

«Милорд» – это слово резало мой слух. Я невольно опустил плечи и сказал:

– Адриан.

– Что? – не расслышала она.

– Зовите меня Адриан.

Валка резко выдохнула. «Имперцы». Обернувшись к Хлысту, она сказала:

– Для вашего друга будет лучше, если он не позволит убить себя.

С этими словами она резко развернулась и направилась к двери:

– Иначе я сама его убью.

Полминуты мы с Хлыстом стояли и смотрели друг на друга в немом опустошении, пока я не спросил:

– Какого дьявола это может означать?

Мирмидонец приподнял густые рыжие брови:

– Очевидно, что ты не должен умирать.

– Спасибо, Хлыст.

Мы возвратились к неловкому молчанию, ни один из нас не двинулся с места. Но потом мирмидонец дернул подбородком и проговорил: