— Твоя мама с ума сходит от переживаний, — прошептала Дженни.

— Когда у Кармен роды? — спросила Робин, никогда не видевшая эту женщину, но знавшая, что та забеременела всего через три месяца после начала их с Мартином отношений.

— В феврале, — тихо ответила Дженни. — Хочется списать все на гормоны, но они... слишком похожи.

— О, боже, — сказала Робин.

Мартин никогда не задерживался надолго ни на одной работе и быстро терял интерес ко всему. Больше всего он любил выпивку и ставки; деньги утекали сквозь его пальцы, как вода. Прежнее предположение Робин, что отцовство «поможет ему остепениться», было высказано скорее с надеждой, чем с уверенностью.

— Кто-нибудь хочет чаю? — спросил Мёрфи, появляясь в дверях гостиной.

Вспомнив, как совсем недавно она отказалась от кофе, который приготовила Ким, Робин ответила:

— Спасибо, Райан, с удовольствием, — и, как она и предполагала, каменное выражение лица Мёрфи слегка смягчилось.

К шести часам вечера решили, что четверо Эллакоттов и Мёрфи (но без Дженни — она слишком устала) пойдут выпить в «Гнедую лошадь» — местное заведение, где братья и сестра часто бывали в юности. Робин была рада уйти от матери, напустившей на себя мученический вид, который только усиливал раздражение дочери. К тому же Робин отчаянно хотелось выпить, что, по ее мнению, вернуло бы ей праздничное настроение с большим успехом, чем посиделки дома.

Как раз в тот момент, когда они выходили из дома, в холодной темноте к нему подъехал старенький «ниссан микра» и, судя по тому, как Мартин тут же бросился через дорогу к машине, Робин поняла, что за рулем сидит его девушка.

— Лучше пойдем дальше, — пробормотал Джонатан, — мало ли, вдруг они снова начнут ругаться.

— Неужели все так плохо? — спросила Робин, шагая рядом с братом следом за Стивеном и Мёрфи, которые хохотали над какой-то шуткой, ускользнувшей от ее внимания.

— Это происходит беспрерывно. Она ужасная грубиянка.

— В каком смысле?

— Вся в татуировках, пьет как сапожник, и через слово мат. Представляешь, как это воспринимает мама?

Учитывая свои нынешние чувства к Линде, Робин готова была дать Кармен шанс.

Только когда они свернули на улицу, где стоял паб «Гнедая лошадь», Робин впервые в жизни задумалась: почему она называется Сильверстрит? Мысли о масонских декоративных подставках, киянках и угольниках снова заполнили ее голову, пока они пробирались сквозь толпу в пабе. Здесь она впервые выпила легально, а позже праздновала результаты выпускных экзаменов, даже не подозревая, какой короткой окажется ее учеба в университете — и по какой причине. Паб состоял из трех залов: по два с каждой стороны от главного входа и комната в задней части. Как и следовало ожидать в сочельник, народу было полно. Когда Мёрфи прокричал, что первый напиток за его счет, Робин попросила виски. Последние три раза она пила его со Страйком. Во всех трех случаях ей нужно было срочно прийти в себя: в первом — потому что он разбил ей нос и поставил синяки под глазами, во втором — из-за опасения, что совершила катастрофическую ошибку в деле, и, наконец, после того, как ее допрашивали в полицейском участке как подозреваемую.

Виски, как обычно, подействовал безотказно: Робин выпила его залпом, ощутив, как обжигающая жидкость проходит по горлу, и почувствовала, как тугой узел в груди начинает ослабевать. Теперь ей было проще протянуть руку и сжать ладонь Мёрфи, и он ответил на это пожатием, затем наклонился, чтобы поцеловать ее в губы. Они улыбнулись друг другу, и Робин подумала: «Он правда милый». Все еще держась за руки, они стояли под рождественскими гирляндами, когда Робин помахала паре школьных подруг, которые так и не уехали из Мэссема, и с облегчением вздохнула, когда те не подошли к ней.

— Робин! — заорал Мартин ей прямо в ухо. — Это Кармен.

Робин обернулась и увидела женщину выше себя ростом, с выбритыми висками и выкрашенными в ярко-красный цвет волосами, собранными в высокий хвост. На ней была кожаная куртка поверх облегающего платья на бретелях, а над грудью виднелась огромная татуировка в виде гибнущего на закате галеона с русалками на скалах. Ее большой живот казался почти чужеродным на фоне худощавого тела.

— Привет! — крикнула Робин, когда из динамиков группа «Slade» начала петь «Merry Xmas Everybody». — Рада с тобой познакомиться!

— Взаимно! — прокричала в ответ Кармен.

— Нет, теперь я угощаю, — громко сказала Робин Джонатану, заметив, как он ищет по карманам свой бумажник. — Кармен, что ты хочешь?

Она ожидала, что женщина на седьмом месяце беременности попросит сок, но Кармен ответила:

— Двойную водку со льдом, пожалуйста. — Робин отпустила руку Мёрфи и направилась к бару.

У стойки уже стояла еще одна беременная — блондинка с каре, лицо ее было одутловатым и осунувшимся, точь-в-точь как у Дженни, оставшейся дома. Женщина мельком взглянула на Робин, когда та подошла, и только тут Робин с удивлением узнала Сару Шедлок — давнюю университетскую подругу своего бывшего мужа, его любовницу, а теперь и вторую жену.

— Привет, Сара, — машинально сказала Робин.

Сара пробормотала «привет» и заняла место у стойки, освободившееся после фермера, отошедшего с четырьмя бокалами пива в огромных ручищах.

— Давай помогу, — прошептал Мёрфи на ухо Робин, и когда она повернулась, улыбаясь, он снова поцеловал ее в губы. Она могла бы подумать, что он так же пьян, как и мужчины, подпевающие группе «Slade» в углу. Он выглядел таким счастливым от того, что они помирились, и она заметила, как Сара мельком взглянула на них, прежде чем сделать заказ.

В теплом, размытом сиянии, навеянном второй порцией двойного виски, Робин подумала, что завтра утром, пока все еще будут спать, стоит попытаться помириться с Линдой. Кармен и Мартин орали друг другу в уши, и было сложно понять, обменивались ли они нежностями или ругались, но в конце концов они наверняка разберутся, подумала Робин, прежде чем попросить третью порцию виски у Стивена, чья была очередь оплачивать. Они с Мёрфи прекрасно ладили, смеясь над очередной шуткой, которую Робин не расслышала. Но разве не в этом должен был заключаться дух Рождества? Сейчас она испытывала искреннюю симпатию ко всем вокруг, и чтобы это состояние не исчезло, требовалось еще выпить. Когда Стивен вручил ей третий двойной скотч, она сказала:

— Я люблю тебя, Баттон.

Он рассмеялся в ответ:

— Ты пьяна, Боббин. — Он называл ее так в детстве, как и она его «Баттон».

И тут, сквозь просвет в толпе, Робин заметила своего бывшего мужа, сидевшего за столиком в углу. Она могла бы и не обратить на него внимания, если бы рядом не сидела Сара: он поправился, а под глазами появились серые полукружия. Робин отвела взгляд, и в этот момент заиграла песня «Not Tonight Santa»[54]. С неприятным внутренним содроганием она вспомнила год, когда вышла эта песня: ей был двадцать один год, и мужчина, сидящий сейчас в дальнем углу этого знакомого паба, который позже проявил себя двуличным, крайне меркантильным, склонным к принуждению и неверным человеком, был для нее тогда единственной гарантией, что не все мужчины, желающие секса, — чудовища. Это произошло после того страшного изнасилования, оставившего в ней инфекцию, о которой она не подозревала, постепенно разрушавшую ее способность к тому, что у Сары, Дженни и Кармен получалось так легко — зачать ребенка естественным путем, без участия мужчин со сросшимися бровями, вооруженных статистическими данными и нравоучительными лекциями.

— Ты Робин Эллакотт?

— Что? — тупо отреагировала Робин.

Незнакомка с детским личиком была в платье, больше похожем на коротенькую ночнушку, и с накладными ресницами, такими густыми, что они напомнили Робин мохнатых гусениц, которых они со Стивеном в детстве вместе ловили и безуспешно пытались вырастить в мисках с салатом.

— Ты Робин Эллакотт? — повторила молодая женщина.