— Мы много чего дали Уордлу взамен, — сказала Робин. — Знаешь, это было взаимовыгодное сотрудничество.

Она воздержалась от упоминания о том, что всего пару месяцев назад Страйк оказал Мёрфи услугу и дал арестовать убийцу, и что агентство оказало ему существенную помощь и в другом деле. Она не могла отделаться от подозрения, что продолжающееся освещение громкого расследования против ВГЦ, на фоне бесплодных, по крайней мере пока, попыток Мёрфи поймать бандита, стрелявшего в двух мальчиков, усугубляло негодование ее бойфренда. Они ели молча еще несколько минут, и тишину нарушали лишь доносившиеся сверху басы.

— Извини, — резко сказал Мёрфи. — Просто не в восторге от всей этой травли, которая обрушивается на нас в прессе.

Он допил свою банку пива и спросил:

— Как прижилась эта Кокран?

— Хорошо, — сказала Робин, подумав про себя, что даже слишком хорошо.

— Я слышал, у нее была неплохая репутация на работе.

Но Робин была не в настроении слушать, каким замечательным детективом была Ким, поэтому она завела разговор о последних публичных заявлениях только что выбранного президентом США Дональда Трампа о том, будет ли он добиваться тюремного заключения своей побежденной соперницы Хиллари Клинтон. Робин подумала, что единственный плюс шокирующего триумфа Трампа на выборах: это событие всегда давало тему для разговора, если ты хотел избежать других, более сложных вопросов.

После того, как они поели, Мёрфи отнес столовые приборы на кухню и вымыл их, велев Робин оставаться на месте, а затем вернулся с кофе. Увидев неуверенное выражение его лица, когда он снова сел, Робин почувствовала укол страха.

— Ну что... как ты себя чувствуешь из-за?..

— Я же сказала, намного лучше. Я определенно смогу вернуться к работе в среду.

— Да я не про физическое состояние.

Робин, которая прекрасно понимала, что имел в виду Мёрфи, сказала:

— Ну, я, конечно, рада, что меня выписали из больницы… Кстати, мне звонила мама. Им пришлось усыпить Раунтри. У него были проблемы с печенью.

— Черт, — выругался Мёрфи, — мне так жаль.

Робин, которая упомянула о смерти Раунтри исключительно для того, чтобы сменить тему, на какое-то время потеряла дар речи. У нее перехватило горло, и она испугалась, что вот-вот расплачется, не в последнюю очередь потому, что была уверена: Мёрфи не отступит от того, о чем он действительно хотел поговорить.

— Мы можем это обсудить? — тихо спросил он.

— Что обсудить? — с трудом выговорила Робин.

— Слова доктора.

— Я же говорила тебе, что возобновила прием таблеток.

— Нет, не про это. Насчет заморозки твоих яйцеклеток.

Я еще не думала об этом, — сказала Робин.

— Тебе не кажется, что это хорошая идея? На всякий случай?

— На какой случай? — спросила Робин внезапно срывающимся голосом. — Я изучила, что это такое. Тебя накачивают гормонами и проводят общий наркоз, а иногда приходится делать это несколько раз, если яйцеклеток недостаточно или они нежизнеспособны.

— Почему они должны быть нежизнеспособными? Тебе всего тридцать два года.

Потрясенная собственным гневом, Робин снова избегала смотреть ему в глаза. Не плакать.

— У меня такое чувство, что ты винишь меня, — сказал Мёрфи.

— Я не виню, просто ты говоришь о заморозке яйцеклеток так, будто это просто, как в магазин сходить. Это не так. Это требует усилий и времени, возможно, мне понадобится отпуск на работе.

— Ты можешь забыть о работе хотя бы на две минуты?

— Забавно слышать это от тебя! В последнее время ты работаешь круглосуточно!

— Прости, что я оставил тебя сегодня одну, ты думаешь, я этого хотел? И ты сама просила, чтобы твои родители не узнали!

— Дело не в том, что меня оставили одну, я прекрасно справляюсь сама, я просто хочу подчеркнуть, что тебе, очевидно, можно ставить работу на первое место, а мне, получается, нельзя!

— Это другое дело, я должен делать то, что делаю...

— Кто-то приставил тебе пистолет к виску и заставил пойти в полицию, так что ли?

— Да ладно, ты понимаешь, что я имею в виду!

— Да, моя работа настолько ничтожна, что не имеет значения — вернусь я на нее или нет.

— Я никогда не говорил, что она ничтожна!

— Ты хочешь, чтобы я «забыла о работе». Что ж, я не хочу забывать об этом. Так получилось, что я люблю свою работу, и я чертовски хороша в ней, — добавила Робин дрожащим голосом.

— Черт возьми, я знаю, что это так! Я просто прошу тебя хоть ненадолго поставить себя на первое место!

— Нет, ты просишь меня поставить на первое место мои яйцеклетки. Мои яйцеклетки и я — это не одно и то же.

Повисла тишина.

— Я пытаюсь сказать тебе, — наконец произнес Мёрфи, — что если ты захочешь заморозить яйцеклетки, я поддержу тебя в этом, я буду с тобой...

— Что значит «со мной»? Это тебя будут колоть, тыкать и что-то делать с тобой, Райан? Тебе придется вводить в себя какие-то инструменты, глотать лекарства и вообще испытывать какую-либо боль или дискомфорт?

— Нет, — растерянно ответил Мёрфи.

— Мы никогда не говорили о детях, — сказала Робин. — Ты даже не спрашивал, хочу ли я их.

— Я думал, ты любишь детей. Твоя племянница, твои крестники...

— Они мне действительно нравятся, я люблю их, конечно, люблю. Это не... Послушай, — сказала Робин, все еще борясь со слезами, которые она твердо решила не проливать, — я никогда не хотела так начинать этот разговор, но если ты спрашиваешь, то я не уверена, хочу ли я иметь собственных детей, ясно? Но даже если я этого не хочу, это все равно нелегко — когда этот хирург ни с того ни с сего рассказал мне, что сотворил этот гребаный насильник и... нет!

Мёрфи, который поднялся, чтобы обнять ее, отшатнулся.

— Прости, — сказала Робин. — Мне все еще больно. Прости меня.

— Не извиняйся.

Мёрфи опустился на колени рядом с диваном и взял ее за руку.

— Что я могу сделать? — смиренно спросил он.

— Перестань наезжать на мою работу, Страйка и агентство, — сердито сказала Робин, вытирая глаза рукавом. — Мне хватало этого от Мэтью и моей гребаной матери. Никто никого не пытается обвинить, мы просто пытаемся выяснить, можем ли помочь той женщине. Она только что родила ребенка от своего парня и не знает, куда он делся. Это, должно быть, ужасно.

— Я не буду наезжать, — тихо сказал Мёрфи. — Я вел себя как придурок. Что я могу сделать, чтобы ты почувствовала себя лучше?

Скажи мне. Хочешь мороженое? Выходные в Париже?

Робин невольно рассмеялась.

— Собаку? Хочешь щенка?

— Райан, ты говоришь так, словно пытаешься заманить меня в кусты конфетами и щенком.

Он рассмеялся, и Робин тоже, хотя это было больно.

— Да ладно, я серьезно, — сказал он. — Что угодно. Только скажи.

— Что угодно?

— Именно это я и сказал.

— Хорошо, — сказала Робин, сделав глубокий вдох, — узнай, уверена ли полиция, что в хранилище был убит именно грабитель.

Мёрфи присел на корточки с таким странно отсутствующим выражением лица, что Робин сказала:

— Извини, забудь об этом. Я не хочу, чтобы ты что-то узнавал...

— Дело не в этом, — Мёрфи провел рукой по лицу. — Моя знакомая, которая занимается этим делом.… Я немного полапал ее по пьяни около шести лет назад.

— О, — сказала Робин.

— Секса не было. Лиззи только что от меня ушла. Я был в стельку пьян. Это случилось в пабе.

— Ясно, — сказала Робин. Мёрфи вздохнул.

— Я мог бы спросить ее, если для тебя это действительно так важно.

Она знает, что у меня теперь есть девушка.

— Она знает?

— Да, — сказал Мёрфи, — потому что каждый раз, когда я с ней сталкиваюсь, она дает понять, что не возражала бы против повторения, поэтому я часто упоминаю тебя... Но если для тебя это так важно, я мог бы попытаться разговорить ее.

Робин колебалась. Она понимала: нужно очень осторожно подбирать слова, но также смутно осознавала — ее чувства не похожи на те, которые испытали бы многие женщины, столкнувшись с перспективой того, что их весьма привлекательный парень начнет общаться с женщиной, с которой у него ранее была интрижка, по пьяни или нет.