Итак, смотрите, чтобы прежде всего обуздать свой собственный нрав и свои страсти, вы подготовили себя к поддержанию мира и гармонии среди других людей, и особенно среди братьев.
Альберт Пайк
«Мораль и догма Древнего и Принятого
Шотландского Устава Масонства»
Потребовалось целых сорок восемь часов, чтобы глаза Страйка восстановились после воздействия перцового спрея. За это время он успел сделать экстренную прививку от столбняка и передать в полицию Ипсвича видеозапись собачьих боев, а также имена и контактные данные Оглобли и его друзей. Из-за укусов на внутренней стороне бедра ходить Страйку было еще больнее, чем обычно, но все это время его настроение оставалось бодрым. Робин не только согласилась поехать с ним на Сарк, но и не ответила на телефонный звонок Мёрфи в День святого Валентина, а ее отношение к Страйку, казалось, стало прежним. Надо признать, что, их дружба как минимум таинственным образом полностью восстановилась, хотя Страйк и не знал точно до какого состояния. Вселенная, по-видимому, решила подарить Страйку капельку надежды, вместо того чтобы постоянно делать его объектом насмешек. Он был рад как восстановлению нормальных отношений с Робин, так и тому факту, что не стал отцом дочери, и теперь осмеливался задаваться вопросом будет ли у него шанс сделать признание, которое он так недавно считал невозможным, в каком-нибудь подходящем месте на острове Сарк.
Самое раннее, когда они с Робин могли отправиться на остров, была среда на следующей неделе, потому что в межсезонье паром с Гернси не перевозил пассажиров по понедельникам и вторникам. Пат забронировала детективам номера в «Старой кузнице», единственном работающем в феврале мини-отеле, и Страйк погуглил о месте, где они остановятся. Возможно, из окон этого здания открывался не такой прекрасный вид, как из отеля в Озерном краю, на который он возлагал такие большие надежды, но в нем был свой деревенский шарм. А еще лучше было то, что они с Робин окажутся совершенно одни в уединенном здании: владелец отеля, готовящий завтраки для постояльцев, жил отдельно.
Тем временем Робин и Мёрфи о многом поговорили после Дня святого Валентина. Мёрфи принес исчерпывающие извинения за то, что был столь агрессивным после того, как их предложение о покупке дома перебили. Из-за этого Робин почувствовала себя обязанной пойти на уступки, поэтому она лишь отчасти честно призналась ему, что тянула с поисками подходящего жилья не потому, что не хотела съезжаться, но только потому, что в настоящее время их жизнь столь насыщенна и напряжена даже без учета поиска жилья. Она сказала, что была бы рада предложить больше за дом с двумя спальнями, если Мёрфи хочет, и постаралась не обращать внимания на то, что ее настроение слегка упало, когда он согласился. Затем Мёрфи вернул разговор к детям, но, как он подчеркнул, только потому, что хотел, чтобы они были полностью честны друг с другом, а не потому, что он давит на нее, требуя принятия решения. Из смутного желания примирения и потому, что она чувствовала себя виноватой за свои недавние недомолвки и откровенную ложь, Робин впервые рассказала, что была у терапевта на обследовании и узнала там, что шансы на рождение с помощью ЭКО намного ниже, чем она предполагала. Мёрфи плохо скрывал свою радость от того, что она вообще поговорила с врачом, очевидно, полагая, что это означает, что она все-таки собирается заморозить яйцеклетки. Надеясь извлечь выгоду из этой радости, Робин сказала ему, что на следующей неделе поедет на Сарк на работу.
Мёрфи восприняла эту новость достаточно спокойно, но когда они встретились в понедельник вечером в квартире Робин, чтобы перекусить, за два дня до поездки на Гернси со Страйком, Мёрфи ни с того ни с сего заметил, что они еще ни разу не ездили отдыхать за границу вместе. Робин согласилась, что неплохо было бы это исправить, и понадеялась, что на этом разговор и закончится.
Вскоре после того, как они легли в постель и Робин выключила свет, воцарилось отягощенное невысказанным молчание. Робин была уверена, что сейчас начнется разговор, которого она бы не хотела. Вскоре Мёрфи спросил в темноте:
― Что бы ты сделала, если бы беременность была не внематочная?
― Что? ― переспросила Робин, хотя слышала его совершенно отчетливо.
― Что, если бы беременность оказалась жизнеспособной? Что бы ты сделала?
Робин почувствовала, что кровать под ней словно растаяла. Это был вопрос, которого она боялась, вопрос, который она не осмеливалась задать себе, и она знала, почему он задал его, когда они не могли видеть лица друг друга. Каждая секунда тянулась, казалось, целый час. Наконец она сказала:
― Это нечестный вопрос.
Она ждала, что он заговорит, но он молчал, и тогда она сказала:
― Я не знала о беременности, пока все не закончилось. У меня не было выбора. Этот... эмбрион, чем бы он ни был, умер прежде, чем я узнала.
― Но если бы он не умер. Если бы у тебя был выбор.
― Это нечестный вопрос.
Голос Робин дрогнул, она потеряла контроль.
― Это была случайность, ― сказала она. ― Ошибка. Этого вообще не должно было случиться.
― Но если...
― Я не знаю, Райан. Я не знаю, что бы я чувствовала, если бы случайно забеременела ребенком, который мог выжить, и я никогда этого не узнаю, не так ли?
― Я не…
― Хочешь меня расстроить? Хочешь поссориться? Почему сейчас? Зачем спрашивать меня об этом этой ночью?
Но она знала почему. Это было из-за поездки на Сарк, из-за Страйка; Мёрфи, возможно, делал это неосознанно, но она была уверена, что он одновременно и хотел наказать ее, и вынудить к признаниям, которые бы его или успокоили, или разозлили.
Услышав боль в ее голосе, он заговорил примирительно, и Робин, слишком уставшая, чтобы вступать в спор, заставила себя ответить тем же. Последовавший за этим короткий разговор ничего не решил, и хотя он закончился тем, что Робин оказалась в объятиях Мёрфи, ей пришлось заставить себя лежать спокойно, чувствуя знакомое чувство гнева и отчаяния внизу живота.
― Ты в порядке? ― ворчливо спросила Пат, вынимая электронную сигарету, чтобы задать вопрос, когда Робин вошла в офис на следующее утро.
― Все нормально, ― сказала Робин. Ее личные проблемы если не развеялись, то, по крайней мере, чуть позабылись, благодаря только что найденным снимкам в Инстаграме.
― Ты не знаешь, где Ким? ― спросила она Пат.
― Она в Форест-Гейт, пытается найти дом этого Хуссейна Мохамеда.
― Как у тебя дела с Пауэллом? ― спросила Робин, просматривая лежащие на столе офис-менеджера длинные списки пабов со словом «серебряный» в названии, большинство из которых были зачеркнуты. «Серебряный край» в Колчестере, «Серебряный шар» в Корнуолле, «Серебряная лань» в Лимингтоне…
― Не везет. Он тебе сказал, – Робин знала, что Пат говорит о Страйке, которого она всегда называла «он», когда его не было рядом, ― что на Сарке сейчас работает только один мини-отель, где подают завтраки? Вы едете в не сезон.
― Я знаю. Это не имеет значения, мы же не в отпуск едем, ― сказала Робин так, словно Мёрфи мог ее слышать, и, желая сменить тему, добавила, бросив взгляд на аквариум:
― Рыбки выглядят хорошо.
― Ему не нравится черная, ― сказала Пат.
― Кому, Страйку? ― спросила Робин, глядя на рыбу с шишковатыми наростами, которая медленно двигалась среди пластиковых растений.
― Я сказала ему, что она похожа на него, ― пояснила Пат, а Робин, несмотря на ужасное настроение, рассмеялась.
Зажужжал ее мобильный, она посмотрела на него и увидела фотографию, присланную ее матерью, на которой Стивен и Дженни были запечатлены бок о бок с Мартином и Кармен, обе матери держали на руках своих маленьких сыновей: толстого Барнаби и хрупкого на вид Дирка. Испытывая очередной приступ вины, Робин вспомнила, что до сих пор не купила подарки ни одному из своих новорожденных племянников.
Она прошла во внутренний офис, села за стол партнеров и уже собиралась позвонить Ким, когда на ее мобильный пришло сообщение. К своему удивлению, она увидела сообщение от Уинна Джонса, друга Тайлера Пауэлла, которому она отправила сообщение накануне, повторив свою просьбу о разговоре и заверив, что она не работает на Уайтхедов.
