— Значит, это дочь, да? — раздался откуда-то издалека голос Робин, который, казалось, не был связан ни с ее онемевшим ртом, ни с парализованным мозгом.

— Да. Я думаю, что она не от него, потому что Бижу целую вечность пыталась заманить Хонболда в ловушку, но — мне неприятно это говорить — она действительно запала на Корма. Это не было случайностью. Я думаю, ей очень понравилась идея стать миссис Корморан Страйк, но потом он, как нам известно, бросил ее, так что она снова вернулась к мыслям о Хонболде.

— Верно, — произнес бестелесный голос Робин.

— Мне было бы жаль ее, это не шутка, когда тебя бросают сразу после родов, но она такая несносная, и я не могу отделаться от ощущения, что она получила по заслугам. Но я сочувствую Корму… Я знаю, что он придурок, но он предохранялся, а презервативы… что?

— Они эффективны на девяносто восемь процентов, — машинально произнесла Робин, — если пользоваться ими правильно.

— Если только кто-нибудь не выуживает их из мусорного ведра. Черт возьми, все так запутано.

— Ну, никто его к этому не принуждал, — сказала Робин, у которой перехватило горло. — Никто не заставляет его бросать женщин, с которыми переспал, только потому, что они были не против, а он хотел немного развлечься без обязательств.

— Я знаю, но чтобы ему это аукнулось таким образом...

— Илса, — сказала Робин, которая полагала, что не сможет долго притворяться невозмутимой, — извини, мне пора идти.

— О, — растерянно протянула Илса. — Но... ты звонишь просто поболтать или?..

Дерьмо.

— О Боже, прости, — сказала Робин, изображая рассеянность, хотя у нее предательски перехватило горло, когда она говорила, а глаза защипало, — я просто хотела узнать, не найдется ли у тебя свободного времени, чтобы выпить как-нибудь на этой неделе.

— Не на этой неделе, — ответила Илса. — У меня суд, дел по горло.

Давай, я напишу тебе, где-то на следующей неделе?

— Отлично, — произнесла каким-то писклявым голосом Робин.

— Робин? — спросила Илса.

Она не сразу смогла ответить.

— Робин? — снова позвала Илса, теперь уже с беспокойством в голосе. — Ты ведь знала все, что я тебе только что рассказала, правда?

— Да, конечно, — заставила себя ответить Робин, но она не скрывала, что плачет. — Я просто... просто все так запуталось, как ты и говоришь. Пожалуйста, не говори Страйку, что я звонила тебе, чтобы поговорить об этом, он будет раздражен… особенно если он узнает, что я расстроилась.

— Нет, конечно, я ему не скажу, — сочувственно сказала Илса. —  Мне правда жаль, Робин, я понимаю, что это кошмар для агентства, особенно после тех историй в прессе.

— Да, — сказала Робин, — в этом-то и проблема... Но будем надеяться... что ж, подождем и посмотрим, что покажет анализ ДНК.

— Созвонимся на следующей неделе, сходим куда-нибудь, — пообещала Илса.

— Отлично, — ответила Робин. — Тогда пока.

Она завершила разговор, затем уронила голову на стол, закрыв лицо руками, и внутри нее прорвалась плотина, и наконец-то хлынули не проливавшиеся месяцами слезы. Запутанный клубок чувств внутри нее, часть которых она осознавала, но большинство долгое время подавлялись, вырвался на свободу.

Итак, Страйк, возможно, только что стал отцом, вместе с Мэтью, Стивеном, Мартином, Шахом и Барклаем, в то время как она... она старалась не думать о своем ребенке, потому что это был всего лишь набор клеток, так, что ли? Это еще не совсем человек, рожденный ею, но, тем не менее, у нее отняли то, что другие женщины делают сознательно и с легкостью, даже если это означает грязное свидание с кусочком скользкой резинки в мусорном ведре. Нет, ее ребенок был зачат по неосторожности и невежеству, затем были мучения для нее самой и смерть для крошечного человечка, который поселился в ее фаллопиевой трубе, навсегда лишенный возможности встретиться со своей матерью. Робин не хотела этого ребенка, но теперь она оплакивала его, испытывая стыд за его жизнь, и за смерть…

У нее были чувства к Страйку, которых она не должна была испытывать, чувства, которые она пыталась подавить, но которые в последнее время снова набирали силу: он подарил ей тот браслет, твердил о предсмертной записке Шарлотты и предложил ей одолжить денег на «лендровер», просто чтобы она и дальше была привязана к нему и агентству. Эти его поступки были циничны, он не был честен с ней, не предупредил ее, что новые скандалы могут взорваться у нее под ногами, как мины. Он не хотел того, что предлагал ей Мёрфи; нет, все, чего он хотел, — это продолжать и дальше скрывать свои шуры-муры с другими женщинами, и, возможно, через год она узнает, что он спал с Ким Кокран, и это приведет к еще более неприятным последствиям и еще одному потрясающему открытию для Робин. Ей нужно перестать испытывать к нему что-то, кроме дружеских чувств, прямо сейчас и навсегда. Хотя прямо сейчас она вряд ли испытывала к нему даже дружеские чувства…

И она расплакалась от чувства вины, потому что скрывала от Мёрфи так много всего и особенно свой главный секрет: она чувствовала к своему напарнику-детективу то, чего не должна была чувствовать, теперь это было невозможно отрицать, но с этим должно быть покончено сегодня…

Сколько еще она будет мучить себя размышлениями о его истинных чувствах, в то время как он скрывает от нее большие тайны? Сколько времени она собиралась надеяться и ждать — а она поняла, что так и делала, — что Корморан Страйк станет искренним и прямолинейным и без обиняков скажет ей, чего он хочет и что чувствует? Так он уже показал ей, чего хотел, ему не нужно было этого говорить: вереница привлекательных женщин, от которых можно отказаться, когда это станет неудобно, и Робин, помогающая ему вести успешный бизнес, который теперь оказался под угрозой из-за его действий. Какой наивной дурочкой надо быть, чтобы ждать, что этот сорокадвухлетний мужчина превратится в человека, стремящегося к моногамии и размеренной семейной жизни?

Наконец, сделав глубокий вдох, Робин села, вытерла покрасневшие опухшие глаза рукавом пальто и пошла за рулоном туалетной бумаги в туалет на лестничной площадке, чтобы высморкаться и вытереть стол, который теперь был испачкан слезами и тушью. Затем она снова села, продолжая икать время от времени. Робин чувствовала нарастающую головную боль и понимала, что ей предстоит долгая поездка домой на метро.

Она не собиралась подставлять Илсу; они оба могут вести двойную игру, скрывая то, что им известно, но разговаривать со Страйком спокойно она не сможет, пока не возьмет себя в руки.

В офисе зазвонил телефон. Робин не хотела отвечать: она не хотела, чтобы Страйк знал, что она была здесь. Тем не менее, она автоматически переключила телефон на громкую связь, чтобы услышать сообщение, если его захотят оставить. Она услышала, как хриплый голос Пат сообщил звонившему, что это детективное агентство «Страйк и Эллакотт», часы приема с девяти до пяти и можно оставить сообщение. Раздался звуковой сигнал, а затем хриплый мужской голос произнес:

«Тебе было сказано оставить это. Оставь это, мать твою, или получишь по заслугам, гребаная сука!»

Щелчок: звонивший повесил трубку.

Все еще чувствуя боль в глазах, Робин уставилась на телефон. Даже в ее нынешнем состоянии ей показалось, что она узнает этот голос, тот самый, который прошипел ей в ухо: «Это случится снова, если ты, дрянь, не прекратишь в это лезть!», когда схватил ее за шею в «Харродсе». Она вспомнила о Тодде (казалось, с того инцидента с заглядыванием под юбку прошли часы) и о том, как он смотрел прямо ей в глаза, как будто чувствовал, что она наблюдает за ним, но это не Тодд сунул гориллу ей в руку; она бы почувствовала, как его массивный живот прижимается к ее спине.

«Тебе было сказано оставить это». Неизвестный мужчина знал, что она не «оставила это». Откуда? Тодд позвонил кому-нибудь и сказал, что Робин следила за ним? Наблюдает ли звонивший за офисом прямо сейчас? Это был не первый случай, когда кто-то звонил на Денмарк-стрит с угрозами агентству. Она вполне могла представить, как Страйк и Мёрфи приказывают ей быть осторожной, ездить на такси, отнестись к этой угрозе серьезно, как это обычно делают мужчины, когда они волнуются. В таких случаях они скорее обратят свою агрессию на тебя, чем беспристрастно оценят ситуацию: если мужчина на другом конце провода действительно хотел навредить ей, зачем сначала оставлять сообщения? Разумно ли следить за ней до офиса после произошедшего?