– Не вздумайте к пиратам без меня соваться, – сказала Сима.
– Ну какая же драка без тебя, – ответил Вовка.
– Я не шучу. Я видеокамеру возьму, потом выложим в Интернете. Пусть весь мир увидит, как у них челюсти отвиснут… Буду первый нуль-Т журналист.
– И журналист ты, – сказал Вовка. – И физик-теоретик ты. И часовню тоже ты развалила?
– Нет, – улыбнулась Сима, – это еще до меня, в четырнадцатом веке.
– И на том спасибо… Все, хватит болтать, айда. – Он отвернулся; он бросал короткие фразы спокойно, без лихорадки, но не тратя ни секунды лишней. – Наиль Файзуллаевич, вы видите, какая она? Взрослая, опытная, решительная, уверенная в себе женщина. Две с половиной тонны берет за раз. Не вздумайте обмануться внешностью и отнестись к ней с отеческим снисхождением. Она из вас вообще веревочку совьет.
– Я уже догадался, – с улыбкой сказал Наиль.
Они энергично двинулись к лаборатории.
– Как ты с Фомичевым сработался? – вполголоса спросила Сима.
– Отличный мужик, – ответил Вовка. – Не зря мама… – и осекся. – И вообще удачно получилось, такое попадание – просто пальчики облизывать остается. Иногда и нам везет. Одним махом и на Лубянку, и китайцам звон пошел.
– Интересно, цээрушникам уже стукнул кто-нибудь? – задумчиво спросила Сима.
– Узнаем раньше или позже…
Вовка открыл последнюю дверь, пропустил Симу вперед, потом сделал знак Наилю: проходите, мол.
– Оставляю вас на супругу, – сказал он, и у Симы от того, как он ее назвал и как обыденно это прозвучало, жарко вспыхнула шея. Словно в их единстве не было уже ничего необычайного и хрупкого. Просто жизнь, трудовые будни в раю. – Пошел ждать, – посмотрел в глаза Симе. Тихо сказал: – Симочка, будь паинькой, не вздумай там по ниргальским оврагам лазить. Пожалуйста. Сейчас такой момент… Мне только не хватает о вас беспокоиться.
– Будь спок, – ответила Сима, а потом не выдержала и, коротко привстав на цыпочки, чмокнула его в щеку.
Они остались вдвоем. Сима чуть помялась – когда Вовка ушел, с нее схлынуло все оживление, вся бесшабашная лихость, осталась лишь ответственность; потом, застенчиво улыбнувшись олигарху, сказала:
– Наиль Файзуллаевич, давайте… Давайте по полной программе. Я вас потестирую немножко. Может, вы и сами все можете… Хорошо?
– А что, есть надежда?
– Ну, никогда наперед не скажешь… Давайте убедимся.
– Я в полной вашей власти, Сима, – серьезно сказал Наиль.
– Тогда вот подумайте… Вы хотели бы увидеть остров Таити? Это такое красивое и романтическое место…
– Там растет саксаул? – свойски пошутил олигарх. У Симы отлегло от сердца: есть контакт.
– Там много чего растет, – осмелев, сказала она. – Ешь кокосы и бананы. Лазурный океан растет.
– Хочу, – сказал Наиль.
– Нет, серьезно.
– Серьезно хочу. Вы не представляете, Сима, как я люблю купаться в кристально чистой морской воде. С детства. Когда родители вывезли меня в шестьдесят втором году в Геленджик… Ох, что говорить.
– Замечательно. Тогда встаньте, пожалуйста, вот сюда.
Наиль, озираясь несколько недоверчиво, встал в фокус.
– Конечно, Володя мне описывал, но… Это правда не больно?
– Вы шутите, – с благодарностью в голосе отозвалась Сима, загружая тестовую засечку.
– Нисколько.
– Абсолютно неощутимо, – успокоила она, но в озорной голове сама собой всплыла фраза из «Места встречи», и Сима не удержалась: – Чик – и ты на небесах.
– Звучит обнадеживающе, – невольно поежился Наиль, продолжая разглядывать несущую лазеры раму; фильм он смолоду помнил почти наизусть, и цитата показалась ему несколько двусмысленной. Особенно при данных обстоятельствах.
– Ну, я готова. Вы как?
– Всегда готов, – положившись на судьбу и на чувство юмора, пионерски ответил олигарх.
Лазеры моргнули, и ничего не произошло.
– Нет, – с сожалением сказала Сима. – Не вышло…
– Ну, я не слишком-то и рассчитывал… – с невольным разочарованием проговорил Наиль и, шуткой попытавшись скрыть, что все же огорчен, добавил назидательно: – Удобнее верблюду пройти в игольные уши, чем богатому войти в царствие небесное[21]…
– Да ладно вам, – махнув на него рукой, засмеялась Сима. – Я-то на что? Идемте скафандр мерить.
8
Небо было лютым.
Цветом оно напоминало иссохшую кожу мумии. Вылизанный песчаными бурями пожелтевший череп. Звезды на нем не светили – скалились.
Не пышное голубое одеяло, заботливо взбитое чьей-то могучей рукой, но издевательски тонкая углекислая пленочка, назвать которую воздухом не повернулся бы ничей язык.
Солнце было сморщенным и бессильным, точно над ним надругались всем караваном еще много веков назад и бросили в пустыне подыхать. Оно мучилось низко над горизонтом – и не слепило, лишь в немощной жалобе царапало глаза.
Дюны смерзшегося песка, похожего на дробленую медь, были усыпаны пористыми, как пемза, камнями; в низинах рыхло стелились наносы пыли. Прорываясь из-под пустыни, торчали мелкие и оттого особенно озлобленные скалы; им будто не терпелось пропороть кому-то бок. А вдали, в стылой дымке у горизонта, угадывалась меркнущая стена; там, сказала Сима, начинался какой-то кратер.
И были ему две луны.
Сима тактично держалась сзади, чтобы не мешать ему смотреть. И когда он поворачивался, она, каким-то чудом упреждая его движение – славная девочка, чудесная девочка, – вовремя пятилась назад, чтобы не оказаться между ним и его мечтой; и только крупный песок скрежетал в сосущей душу тишине по ту сторону скафандра, и крупные, слишком крупные для такой девочки следы тяжелых подошв выдавали, где она стояла и куда отступила, чтобы он мог оставаться наедине со своим вырвавшимся из детства и отвердевшим сном.
Я это заслужил, думал Наиль. Я здесь. Я это сделал, и я это заслужил. Я мечтал, я рисковал, я тратил. И я заслужил. Теперь я здесь. Вот. Две луны.
Он повторял эти слова сам себе уже больше получаса и все равно не мог поверить. Было в них нечто от гордости мухи, усевшейся на Казбек и задравшей нос: экую кучу я навалила!
Он мог бы гордиться собой. У него были для этого все основания. Но отчего-то ему хотелось не задрать нос, а встать на колени.
Марс.
Это был Марс вокруг.
Рано или поздно у любого порядочного человека, сумевшего добиться чего-то крупного, наступает прозрение. Свидевшись наконец с результатом долгих и совсем не обещавших триумфа трудов, он понимает: сам он, один, со своими кишками, с вонючим своим ливером, с куцым лукавым умишком, способным разве что хитрить, обманывать и оправдываться, с то и дело брызжущими невпопад струйками похотливых гормонов, а еще с нескончаемыми болячками, беспощадно сжирающими силы и желания, словом, сам по себе, немощно шевелясь комком слизи в пустыне, одиноко вися жиденьким марсианским солнцем в жестоком небе жизни, он никогда не смог бы совершить того, что совершил.
Раньше или позже у всякого, кто не выжег совесть по пустякам, возникает желание благодарить.
Если бы бога не было, вдруг подумал Наиль, природа не казалась бы нам красивой. Мы же самовлюбленные эгоисты, мы могли бы любоваться лишь тем, что сотворили сами.
Но именно в природе, подумал он, мы угадываем гармонию, куда более сложную и подлинную, нежели наши потуги, например, в архитектуре, неспособные оторваться от жалких прямых. Именно в природе мы прозреваем нелинейные замыслы и критерии того, кто…
Древние обожествляли чуть ли не каждую скалу, чуть ли не каждое дерево. У скал и деревьев не бывает прямых.
Наиль почувствовал, что получится нелепо. Будь он один…
Но он не способен попасть сюда один.
Но без него – и они бы сюда не попали. Если бы он это не начал, они бы и не подозревали, что могут такое…
Опять двадцать пять: да разве он это начал?
Он никогда не был религиозен. Не было у него времени дребеденью забивать голову. Но вот теперь там, где нет синего марсианского саксаула, но зато есть Марс, пусть не детский и оттого куда более страшный и скучный, ведь реальное дело всегда кропотливее сказки, но зато НАСТОЯЩИЙ, Наиль просто должен был, должен был сказать столь же настоящее «Спасибо».