— Просто устали. Вы пережили чрезвычайно сложный, смертельно опасный ритуал. Тяжёлое нервное потрясение. Ваша магия сейчас в буквальном смысле слова сходит с ума. И всё, что нужно сделать, это позволить ей восстановиться. Уже к завтрашнему утру всё будет в порядке.
— Вы полагаете?
— Уверена. Если позволите, ещё один небольшой штрих.
Императрица протянула к Агате открытую ладонь. В ней что-то сверкнуло.
— Вы позволите? — императрица улыбнулась.
Агата, взглянув, наклонила голову. Императрица протянула руки и застегнула на шее у Агаты цепочку. На груди девушки закачалась жемчужина.
— О, — глядя на неё, пробормотала Агата. А через несколько секунд изумленно ахнула.
— Ну вот, — улыбнулась императрица, — видите? Вы по-прежнему маг.
— Да, но…
— Вам просто нужно отдохнуть, моя дорогая.
Императрица поднялась, протянула руку Агате. Та, всё ещё совершенно обалдевшая, тоже встала. И, видимо, наконец спохватилась, с кем говорит.
— Извините, Ваше величество! Право же, мне так неловко…
— Ничего страшного, голубушка. Я уже распорядилась, чтобы вам приготовили покои во дворце. Потом вы вернётесь в академию. Но, разумеется, не раньше, чем отдохнёте и позволите нашему придворному целителю вас осмотреть.
Они повернулись к двери. И заметили нас, замерших на пороге.
— Госпожа Львова нуждается в отдыхе, — объявила императрица. — Вам, сын мой, тоже не помешало бы отдохнуть.
— Но, матушка, — начал было Борис.
— Отдыхайте.
Императрица говорила по-прежнему мягко, но я отчётливо понял, что спорить дальше Борис не посмеет.
Так и случилось. Он, насупленный, пошёл в кровать. Агата засеменила к двери.
На выходе её подхватили фрейлины и куда-то повели. Должно быть, в те самые приготовленные покои. Императрица смотрела Агате вслед и улыбалась.
— Могу ли я спросить… — начал я.
— Разумеется, можете, многоуважаемый Константин Александрович. Кому же ещё владеть тайнами, если не вам? Да.
— Что? — удивился я.
— Да, — повторила императрица. — Жемчужина госпожи Львовой — чёрная и белая одновременно. Ровно поровну.
— И это означает…
— Это может означать всё, что угодно, Константин Александрович. Я не сильна в прорицательстве. Но не буду скрывать, эта девушка мне по нраву… Впрочем, о чём это я? Вы и Кристина Дмитриевна наверняка смертельно устали. Немедленно распоряжусь, чтобы вас…
— Не стоит беспокойства, ваше величество. Нам есть, куда идти. А выход мы найдём и без посторонней помощи.
— Что ж. В таком случае, всего вам доброго.
Императрица царственно улыбнулась. И исчезла.
— Когда-нибудь я тоже так научусь, — завистливо пробормотала Кристина. Посмотрела, как скрываются в бесконечной анфиладе комнат Агата и фрейлины. Пробормотала: — Не сильны ее величество в прорицательстве, ну как же! Подумаешь, у девушки идеальная чёрно-белая жемчужина, и эта девушка по нраву её величеству… Готова спорить на последний грош, что Львова — будущая императрица.
Я пожал плечами:
— Поживём — увидим.
— Государю императору — ура! — рявкнул Джонатан.
Он, по своему обыкновению, материализовался неизвестно откуда и плюхнулся мне на плечо.
— Которому из императоров? — хмыкнул я. — Нынешнему или будущему?
— Государю императору — ура!
— Н-да. И ведь не поспоришь…
Я обнял Кристину и повёл к выходу из дворца.
* * *
— Куда мы сейчас? — спросила Кристина.
Мы стояли на набережной, смотрели на Неву. Она была ещё скована льдом. Но до половодья оставалось недолго. Весна уверенно вступала в свои права.
— А куда бы тебе хотелось?
— Право же, мне всё равно. — Кристина прижалась ко мне. — Главное, чтобы ты был рядом.
— Государю императору — ура, — важно подтвердил Джонатан.
— Ну… — Я посмотрел на цепь, обвивающую руку. — Если верить императору, теперь у наших ног миллионы миров. Отдохнём — разберёмся.
Вячеслав Рыбаков
ЗВЕЗДА ПОЛЫНЬ
Ибо религия, в конечном счете, есть действительно серьезное занятие человечества.
А. Дж. Тойнби
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ВЕТХОЕ НЕБО
ДРУГИЕ: ДАЛЕКИЕ МАЯКИ
А когда их голоса зазвучали отдельно от них самих, те двое и не вспомнили бы подробностей давнего разговора. Из их жизней спешащими на форсаже перехватчиками улетели (боевую задачу выполнили, но на базу не вернулся ни один) уже несколько лет, и каких лет! Если ныне и помнилось что-то, так уж не реплики, которыми они поначалу обменивались выжидательно и осторожно, будто подставные шары подкатывая один другому; запомнилось главное: по мере того, как они нащупывали друг в друге единомышленников, огромное яркое будущее, казалось потерянное, распахивалось впереди, словно небо, когда прорываешь облака. Запомнилось пьянящее чувство наконец-то найденного понимания, а значит — свободы.
Но теперь когда-то сказанные ими слова вдруг воскресли совсем в другом месте и совершенно для чужих ушей.
Потом их разговор прервала очередная пауза.
Скоро стало ясно, что это слишком уж долгая пауза. Нервно слущивались секунды. Упала минута. Лишь тогда один из слушателей остановил воспроизведение. И лишь тогда прозвучал вопрос:
— Это все?
— Это все.
— А предыстория?
— Предыстория довольно нелепа.
— Нетрудно догадаться, если запись началась с полуслова и на полуслове оборвалась.
— Носитель был поврежден.
— Очаровательно. Самосвал наехал?
— Не перебивайте. Носитель был поврежден. Курьер вообще погиб. Так и не удалось достоверно выяснить, несчастный случай это или хорошо подготовленное убийство. Это был не наш агент. Мы даже не знаем, чей это был агент. Мы не знаем, когда и кого он записал, и где, и почему этот разговор показался ему достойным записи. Единственно, чем можем похвастаться мы, — это тем, что совершенно случайно оказались на месте гибели агента первыми и в числе прочих трофеев у нас оказалась флэшка с аудиофайлом. Файл был зашифрован, и весьма не по-любительски. Вы будете смеяться, но события произошли больше пяти лет назад. Вытянуть удалось лишь процентов двадцать семь информации, а потом ее еще крутили-вертели на расшифровке.
— Я хочу послушать еще раз.
— Нет ничего проще. И снова голоса.
— …Ведь даже при Совдепе это понимали. Военно-промышленный комплекс волей-неволей развивает высокие технологии, дает наработки — а потом они помаленьку просачиваются в остальные отрасли. Другое дело, что страсть к секретности их подвела. Все, что рождала оборонка, было за такими семью печатями, что пытаться использовать новшества для обычной жизни оказалось немыслимо.
— Ну, и денег не хватало катастрофически… Пауза.
— Кто о чем, а шелудивый — про баньку.
— Денежки счет любят, — по тону чувствовалось, что любитель денег улыбнулся.
— На себя денег никогда не было. На поддержку братских людоедов, идущих некапиталистическим путем развития, — всегда было. А вот на развитие собственное — шиш. Хотя… Если б Горбачеву нынешние цены на нефть — все могло пойти иначе.
— Да он при любых ценах развалил бы все, что только может развалиться. Катастрофическое неумение подбирать людей. Не было ни одного важного поста, куда он не посадил бы либо мечтательного пустозвона, либо врага…
— Ну да, конечно. Вот мы — другое дело, мы в людях не ошибаемся…
Пауза. Отчетливо было слышно, как трижды щелкнула зажигалка — кто-то из них надумал закурить. Но чувствовалось: пауза вызвана совсем не этим. Чувствовалось: банальности значат в их разговоре куда больше, чем когда их мусолят говоруны. Может быть, сейчас те двое с пытливой надеждой вглядывались в глаза один другому: у тебя та же боль? ты хочешь того же? мы можем заняться этим вместе?
— Во всяком случае, сейчас даже этого нет.