М-да.
Вот только стоит преобразовать сие в унифицирующий код государственной идеологии – икнуть не успеешь, как по просьбе трудящихся прощенные воскресенья сделают еженедельными, да ещё субботники введут по дням рождения каждого из апостолов. А ночами тебя начнет вызывать какой-нибудь оберштурмпроститель с добрым голосом и ледяным взглядом, в белоснежных ризах и белом венчике из роз с вплетенными алыми лепестками – знаками различия, сажать перед собой и, поигрывая карандашиком, вопрошать: «Наша лучшая в мире аппаратура, брат Антон, показала, что сегодня вы прощали врагов своих недостаточно искренне. Что вы можете сказать в свое оправдание?»
Проходили.
Вряд ли Бог нуждается в этакой помощи. Он уж лучше как-нибудь сам, своими силами…
И все же тут есть что-то. Просто надо додумать. Я опять, в который уже раз на дню, начал переодеваться из домашнего в уличное, бормоча: «Завтра встану на рассвете – И решу проблемы эти; Право слово, не брешу – Все проблемы я решу»…
Но – завелся. И остановиться уже не мог.
Значит ли это, что использовать государство для созидания будущего невозможно и, следовательно, вся традиция ошибочна? Неужели максимум, которого можно добиться – это сделать государство средством защиты НАШЕГО будущего от НЕ НАШЕГО настоящего?
Но это тоже немало – и, в сущности, значит, что традиция все-таки верна, только нельзя требовать от неё слишком многого. Нельзя требовать от государства, чтобы оно создавало будущее ЗА НАС. Нельзя ему это передоверять.
Между прочим, сообразил я, накидывая куртку, если строго держаться сошниковской схемы, передоверять-то стали лишь начиная с большевиков.
Я так и оставил тарелку с иссыхающей яичницей и испачканной ороговевшим желтком ложкой посередь стола. Приеду с Кирой и Хлебчиком – пусть видят, как я торопился. Подозрительно обвел квартиру взглядом – как тут насчет лазерных микрофонов? Вибрация, говорите, мешает? Сестра, включи погромче телевизор…
И пошел из квартиры вон.
Вот, собственно, и все пока.
Что было дальше? Много чего, но все такое неважное… Самым важным в этой истории, не поверите – оказался звонок Киры. Самым важным.
Ну, если уж кому невмоготу – взяли, взяли Жаркова с его камнем за пазухой. Я и доехать-то до Киры не успел – позвонил Бероев, изможденный и радостный, будто его только что телесно воскресили.
А вот что будет дальше?
Не знаю. Никто не знает. Что-нибудь да будет. Мы с Кирой и с мамой, с па Симагиным и с Бероевым, с Никодимом, и с журналистом моим, и с коллегами из «Сеятеля», и, между прочим, с Вербицким… и, надеюсь, когда-нибудь – с Глебом… мы об этом позаботимся. Пусть писатель Замятин перевернется в гробу, пусть хоть ротором там завертится – МЫ.
ОБ ЭТОМ.
ПОЗАБОТИМСЯ.
Дмитрий Смекалин
ЛИШНИЙ НА ЗЕМЛЕ ЛИШНИХ
Пролог
Позвольте представиться: Николай Алексеевич Некрасов. Нет, в родстве с поэтом не состою, просто полный тезка. Тоже из Петербурга, только поэт в нем умер, а я родился. Поэтому мое сокращенное имя — Кока. Не очень благозвучное, но чисто петербуржское. Там почему-то имена сокращают не так, как во всей остальной России. Я — аспирант СПбГУ, археолог. Не самая выигрышная в наше время профессия, но мне нравится. Я вообще отношусь к той категории людей, которых В. И. Ленин с любовью называл «говно нации» и всячески гнобил, а его соратники и ученики так и вовсе уничтожали. Короче, я из потомственных интеллигентов хрен знает в каком поколении.
Были среди моих предков и профессора, и земские врачи, и инженеры, даже один писатель средней руки затесался. До генеральских чинов никто из них в царское время не дослужился, чиновников среди них не было, а профессора по Табели о рангах, если не ошибаюсь, к майорам приравнивались. Так что потомственного дворянства не выслужили, но люди были уважаемые.
А вот рабочих или крестьян среди них не было, по крайней мере с начала девятнадцатого века, что было раньше — просто не знаю. Равно как и не было никакой родовой специализации. У прапрадеда-инженера, разрабатывавшего паровые турбины, один сын стал профессором истории, а другой — известным химиком. Дед мой был физиком и даже дослужился до академика, отец стал врачом. Очень хорошим врачом. А меня вот в археологию потянуло.
Не удивляйтесь, что пишу я отнюдь не «высоким слогом», а наоборот, часто использую не слишком литературные слова и обороты речи. Не надо думать, что интеллигент говорит исключительно высококультурным языком. Разве что слов больше знает, чем среднестатистический гражданин. Лев Толстой и вовсе в повседневной жизни активно матерные слова использовал, так что устная речь от письменной у него сильно отличалась.
Я ни разу не спортсмен, но и хлюпиком не являюсь, затащить мешок цемента на пятый этаж без лифта для меня не проблема. И руки у меня из правильного места растут, могу не только гвоздь забить, но и доску топором обтесать, и потолок зашпаклевать так, что ровнее натяжного будет. Настоящий русский интеллигент к карикатурным портретам советских сатириков никакого отношения не имеет. Наоборот, как говорил мой дед, «интеллигентный человек должен уметь все». И в подтверждение свои лазеры собирал собственными же руками. Дешевые пижоны, фетишизирующие свою косорукость, дескать, «работу должны выполнять профессионалы» (ага, гвоздь в стену вбить или розетку поменять!), никакого отношения к интеллигенции не имеют. Это не слишком удачный продукт современной эпохи.
Интеллигента отличает умение работать, увлекаться работой, но при этом еще и думать. Даже ваш покорный слуга в ходе своей первой практики после первого курса имел наглость не согласиться с начальником экспедиции, что копаем мы рядом с мечетью четырнадцатого века отнюдь не минарет, как тот считал, а караван-сарай (по углам этих зданий часто башенки строили). Не убедил, но на следующий год, когда раскоп сдвинулся, стало ясно, что прав был именно я. Это я так, хвастаюсь.
Вообще если кто думает, что основным инструментом профессионального археолога является кисточка, он глубоко заблуждается. Лопата и только лопата. И хороший специалист умеет этой лопатой снимать землю по слоям в пять сантиметров, оставляя после себя ровную, как зеркало, площадку. Ибо только на идеально ровной площадке можно заметить все различия состава грунта, определяя, где были стены, где улицы, а где — отхожие ямы. И только ровные параллельные слои раскопа позволяют датировать находки по времени, наблюдать динамику жизни древнего поселения.
Не скажу, что сплошная романтика, но меня такая работа увлекает.
Только вот возможностей у археолога в наше время в нашей стране все меньше и меньше. Финансирование систематических исследований с каждым годом сокращается, разве что экскаватор при каких-нибудь земляных работах где какой клад откопает, но и туда археологов очень ненадолго пустят. Потерь от простоя стройки никто не компенсирует, обойдетесь, яйцеголовые.
При таком панегирике интеллигенции, что я тут выдал, следует признать, что в людях интеллигент разбирается, как правило, много хуже, чем в своей специальности. И лгать не умеет, ибо творческая работа обмана не терпит. Так что репутация «не от мира сего» все-таки имеет под собой некоторое основание, если, конечно, считать обман и подлость нормой общения между людьми.
В результате знакомых и, можно сказать, приятелей у меня было много, а вот друзей не было совсем. И своими близкими людьми я мог назвать только родителей.
Да, еще ради объективности должен отметить, что нужды ни в чем я никогда не испытывал. Семья у нас была, как говорят, «зажиточная», что и немудрено при отце — ведущем хирурге и деде — академике. Не скажу, что меня в детстве особенно баловали, прихотям никто не потакал, игрушками не задаривали (разве что — развивающими, типа «Сделай сам»), одеждой я никак не выделялся, но бутерброд с икрой на завтрак у меня был каждый день. Ибо полезно. По крайней мере, мать так считала.