Они сошлись.
— Здравствуй, Володя, — сказал Журанков.
— Здрасьте, — хрипло сказал Вовка. Запнулся. И кинул этак небрежно, мужественно: — Вы из ФСБ или просто из милиции?
Журанков улыбнулся. Завозился во внутреннем кармане, достал паспорт: он очень боялся, что сын не поверит, что он — это он. И не хотел быть голословным.
— Я твой отец, — сказал Журанков.
У Вовки слегка отпала челюсть.
— Какого хе… — начал он после паузы и осекся. — То есть…
Журанков молча показал ему страничку паспорта. Вовка всмотрелся. Потом снова перевел взгляд на лицо Журанкова.
— Ну и чего? — спросил он.
— Надо поговорить, — сказал Журанков, неловко упихивая паспорт обратно. — Тут есть какой-нибудь скверик, какая-нибудь скамеечка на отшибе?
Несколько мгновений сын приходил в себя. Потом сказал угрюмо:
— Да.
Он и не подумал ершиться. Шок.
Они пошли.
Сын не обманул. Пять чахлых кустиков, один опасно дряхлый тополь над ними, а посреди — песочница, горка и почетный караул из четырех скамеек по сторонам. Время было неурочное, и лишь один неприкаянный карапуз под небдительным присмотром деда, читавшего какую-то книгу на английском, лепил формочкой и совочком незамысловатые куличики, а потом сам же их давил. Слепит — раздавит… Слепит — раздавит… Жизнь в миниатюре.
— Вот какое дело… — сказал Журанков, когда они уселись. Помолчал. — Мама с самого начала, когда мы расходились, просила меня с тобой не встречаться, и… она была права.
Замолчал.
Ведь все такие безалаберные, неаккуратные, забывчивые, и притом нельзя им об этом говорить, а то они обидятся — надо просто терпеть, не подавать виду, есть, что дает жена и нахваливать, на самом-то деле давясь, потому что наверняка она все плохо помыла, и по возможности делать все самому; а где сил набраться? И вот иногда осторожно, тактично, как бы с юмором, все же в чем-то приходится поправлять…
«Кате, верно, казалось, я их поедом ем с утра до вечера.
И когда она после развода запретила мне видеться с сыном, я не боролся. Я уже сообразил, что к чему. И я уберег Вовку от того яда, которым меня пропитали в детстве. Я сознательно старался его оградить, не изуродовать, понимая, что, если буду маячить рядом, яд сам собой мало-помалу перетечет к нему. Ведь человек не может изо дня в день быть внутри таким, какой есть, а снаружи — совсем другим, каким надо. Мои родители тоже все делали не нарочно, а просто потому, что жили. И я стал как они; еще в детстве стал, сам того не замечая и не понимая и потому не в силах защититься, по малолетству не в силах даже понять, что нужно защищаться… Я стал как они, мне же все время хочется позаботиться, уберечь и научить, как лучше. И это при том, что я ничего не умею.
Я не хотел, чтобы Вовка мучился, как я.
Уберег.
Только вот теперь у меня нет продолжения. И уже никогда не будет.
Нет, Вовке все это по фигу…
И он прав. У него свои проблемы».
Мальчик, неприязненно хмурясь, терпеливо ждал. Чувствовалось, что еще минута-другая, и он встанет и уйдет — вероятно, плюнув.
А, собственно, с какой стати, сообразил Журанков, он будет откровенничать с невесть откуда свалившимся отцом по паспорту?
Если не пошлет ко всем чертям — это подвиг…
— Ладно, лирику побоку, — сказал Журанков, выдавив улыбку. — Мне тут про тебя рассказали странную историю, и я всего-то хочу знать, правда это или нет.
В глазах Вовки дернулось брезгливое негодование. Или страх?
Нет, не страх, а что-то такое…
— Кто рассказал? — напряженно спросил он.
— Я тебе потом изложу свою историю, если захочешь. Но сначала ты расскажи. Вроде как ты с пистолетом носишься… Стрелял в кого-то…
Вовка ощутимо вздрогнул.
Уставился в землю, задумался. Лицо его было отрешенным и хмурым. Долго молчал.
— Тебе в подробностях? — глухо спросил он.
— Как хочешь.
Сын помолчал еще. Явно не знал, на что решиться.
— Тут на днях, — не поднимая взгляда, бесстрастно начал он потом, — я с одним товарищем, который должен был меня подстраховать и вообще… он старший, он контролировал, это было третье посвящение… Мы пошли к одному сказать, чтобы он выметался обратно из России туда, откуда пришел. Он вроде как врет тут. Приехал из Европы и, младший воевода сказал, чего-то врет. А его слушают. Он знаменитый. Мне нужно было его пугнуть. И мне воевода дал пистолет. Надо было, если он заартачится, стрельнуть ему под ноги. Так воевода поставил задачу, я точно помню. Но все пошло через задницу.
Вовка помолчал, переводя дыхание. Сглотнул. Коротко, виновато покосился на внимательно слушавшего Журанкова. Вовсю чирикали неунывающие воробьи.
— Я плохо помню, все получилось очень быстро. Тот хотел забрать у меня пистолет. Он спокойный был такой, не верил, что я всерьез. Я… Я и сам бы пистолет не отдал нипочем. Я его уже снял с предохранителя. Чтобы, если что, сразу под ноги ему. Но мой товарищ, наверное, подумал, что у меня духу не хватит. Он сзади стоял. Наверное, он подумал, что тот у меня отберет пистолет. Он взял меня за руку, потянул… как-то… Я даже не понял как. Как-то курок нажался. И… прямо в живот…
Вовка сглотнул. Журанков забыл дышать.
Боже милостивый, у него прямо рвалась сейчас с губ фраза, которую он столько миллионов раз слышал в детстве: надо было не так!
Поздно…
Он молчал.
— А в кухне, оказывается, сидел еще какой-то жлоб. Как прыгнет оттуда! И выбил у меня пистолет. Он вообще здоров махаться, меня уделал враз. И начал метелить Ярополка. Я еле очухаться успел, а Ярополк уже с копыт… И тогда я чем попало, телефоном кажется, тому как жахну в башню! Понимаешь, это уже просто само собой получилось! Не мог же я смотреть, как товарища бьют!!
Замолчал. Опять испытующе всмотрелся в лицо Журанкова: хоть чуть-чуть его понимают или вовсе нет?
— А потом? — тихо спросил Журанков.
— А потом мы ноги сделали.
— А потом?
— Потом домой пришел, стал телик смотреть… Самого трясет… — Помолчал. — Если честно, до сих пор трясет. Первый раз сегодня мышцу покачать выбрался, все дома сидел носом в стенку… А тебе-то чего? — вдруг панически крикнул он, сообразив, что будто под гипнозом разоткровенничался с совершенно незнакомым человеком.
Ему не с кем поговорить, понял Журанков с состраданием и тоской. Ну, просто совсем не с кем… Мать честная, что же делать-то?
Да откуда мне было знать, насколько он тут одинок?
— Ты сам-то слышал, что именно он врет, этот…к кому вас послали?
Вовка, снова уставившись в землю, отрицательно помотал головой.
— Ты потом опять уже встречался с воеводой или с Ярополком?
Язык отказывался выговаривать эти чучельные слова.
Пришлось.
Вовка снова отрицательно покачал головой.
— Что собираешься делать?
Вовка пожал плечами.
— Как же ты туда попал? — совсем тихо спросил Журанков.
— Познакомился… — так же тихо ответил сын.
— И зачем?
Вовка помолчал, пытаясь найти слова.
— Ну надо же как-то Родину спасать… — проговорил он без затей и оттого особенно беззащитно.
Журанков коротко вздохнул.
— А теперь я расскажу тебе свою историю, — сказал он. — Вчера меня нашел совершенно незнакомый человек. Подошел и сказал: ваш сын связался с бандой фашистов. Убил одного человека и искалечил другого. На пистолете и на телефонном аппарате его отпечатки пальцев, а пистолет и телефон — уже в милиции. Конечно, в милиции не знают, чьи это отпечатки, ваш сын не рецидивист, и в картотеке его нет. Но если вы откажетесь с нами сотрудничать, мы найдем способ навести милицию на вашего сына. Доказательства бесспорные, не отвертеться: двойное убийство на почве национальной ненависти. Засудят не по-детски.
Вовка помолчал.
— А что значит сотрудничать? — глухо спросил он потом, не поднимая головы. Он так и смотрел в землю.
— Это значит передавать им военные и космические секреты России, — тоже немудряще и оттого тоже нелепо и беззащитно ответил Журанков. Это походило на комедию. «Бриллиантовая рука». В направлении государственной границы движется автомобиль «Москвич».