Вот именно тогда Бабцев понял раз и на всю оставшуюся жизнь: есть наши и не наши. И каждый сам находит критерии отбора в те и в эти. И понял: для него, Валентина Бабцева, подонок и убийца никогда не сможет стать «нашим». Вот кто ПРОТИВ подонков и убийц — тот ему и «наш». Будь он по формальным признакам кем угодно, хоть с того края света, хоть вообще с того света. А эти пусть группируются, как хотят. Дураки любят собираться в стаи.
Он не знал тогда, правильно это или нет. Даже не задумывался над этим. Просто ему было тошно от таких «своих». И он не мог чувствовать иначе, и вести себя иначе не мог. Так было честно, а иначе — нечестно.
Лишь через много лет он убедился, что это единственно верная и единственно достойная позиция, что в большом мире лишь она и пользуется уважением. Поэтому так легко он становился своим для совсем вроде бы чужих — от прибалтийских якобы ветеранов СС до чеченских так называемых боевиков…
Но выбрал он свою позицию не по расчету. Он же ничего этого в юности не знал. Просто он не мог иначе, и все. С детства не мог.
Родился честным.
Так что возведение именно этого фильма в ранг священного, думал Бабцев, далеко не случайно. Вот зачем им космос? Вот чего они, по большому-то счету, от космоса ждут и хотят? Здесь не получилось, ручки оказались коротки, кишка тонка — так они хоть там жаждут утвердить русский орднунг.
Хорошо, что не пришлось смотреть это кино.
Хватило и того, что им дали увидеть и услышать. Страшные часы заправки, когда «красняк», апофеоз русской смекалки, ободран с ракеты уже весь, и на стартовой площадке — ни души. И едва не над головами начинают течь по широким шлангам, хлюпая и ворча, будто обыкновенное домашнее дерьмо, неотвратимые убийцы: смертоносный гептил, смертоносный амил и еще какая-то четырехокись азота — тоже наверняка вполне беспощадная к мягким козявкам в ни от чего не способных защитить, лишь не позволяющих сбежать погонах…
Или гептил не здесь? Слишком много сразу, все перепуталось…
Ну, пусть не азота, все равно не лучше.
И без перехода смех. Немного нервный после этих адских процедур и все-таки уже нормальный, уже обыденно ироничный, потому что как всегда: грустное и смешное рядом. По традиции заправщиков кормят пловом. Плов горячий, пахнет грубо и пряно, и дымится. Заправщики жгутся, вытирают жирные губы ладонями. И гордо рассказывают, почему с ними так чикаются — именно во время заправки все может рвануть, как ни при какой иной операции. Ну, помимо самого старта, разумеется, — но во время старта здесь никого не будет. Нам за вредность аж надбавки положены. Обычные лейтенанты, те, что голыми руками, примерзая к железу зимой и прикипая летом, проверяют на поставленной ракете узлы, контакты и разъемы, помаленьку лишая белоснежную тушу красного лоскутного одеяния, — те получают две с половиной тысячи рублей в месяц. За свой героический и уже хотя бы по деньгам видно, насколько нужный Отчизне труд. А вот мы, «заправщики», — аж на сто тридцать рублей больше. И еще у нас усиленное питание: яйца, сливочное масло, молоко, сыр. Да только кто ж их видел. За свои деньги в магазине — оно, конечно, да, но… Так-то питание усиливать и депутаты себе умеют…
Словом, за нашу советскую Родину. За нашу антисоветскую Родину… За нашу никакую Родину.
Ничего не меняется. Как, друзья, вы не садитесь…
А потом главный миг. То, ради чего день за днем, неделя за неделей творится эта зловещая мистерия, и здесь тоже от благоговейного столбняка до издевательского хихиканья один шаг, потому что вереницы выводящих ракету в космос команд, ничуть не изменившихся за тридцать лет, известны всем и каждому благодаря очередному советскому шедевру вранья — «Укрощению огня», и не только слышаны по сто раз, но уже по сто раз обшучены и обхохочены не одним и не двумя поколениями эрудированных россиян. Мы же здоровые интеллигентные люди с чувством юмора, и нет таких материй, которым был бы противопоказан смех… «Ключ на дренаж! Протяжка один! Протяжка два! Промежуточная! Главная!! А теперь — смыв, подтирка и три таблетки имодиума!!! Разрешите доложить, товарищ генерал, — дренаж закончен!»
Однако же тут юмор не удалось бы протянуть до вызывающего дружный смех итога.
Потому что бетон под ногами дрогнул. Едва ощутимо затрепетал, будто срезонировавшая струна. И накативший рев даже здесь, в подземелье, сварил воздух в крутой кисель. Нечеловеческий воздух.
А мгновением позже показался нечеловеческий огонь.
Из газоотводов бабахнули прямые, как жерди, ослепительные вихри. Потом люто полыхнуло где-то посреди — и уж оттуда, из потайной гремящей сердцевины огонь, сладострастно дрожа от могущества, попер вверх. Вспучилась плазменная гора. Огонь выпрастывался из-под земли неторопливо и вальяжно, как с достоинством рассвирепевший дьявол. Его пугающе неземная суть видна была сразу, он двигался вопреки всем законам природы: строго прямо и вверх. Лохматое, призрачное от жара ревущее солнце взошло из преисподней, и, кинув позади себя невообразимой длины пламенное помело, полезло в небо.
А козявки в погонах и без погон смотрели на дело рук своих, и одна скучающе, привычно бубнила:
— Десять секунд — полет нормальный… Двадцать секунд — полет нормальный… Девяносто секунд… Тангаж, рысканье — в норме…
Весь в поту, стиснув кулаки, завороженный этой жутью и даже забыв дышать, Бабцев ошеломленно озирался вокруг. Эти лица… Они все были как чубатый щекастый капитан. Носы картошкой, маленькие глазки… Чувствовалось, что не дураки выпить водки — и лучше бы побольше. С такими ряшками только навоз в поле таскать! Глушить мутный самогон, занюхивая рукавом рваного ватника, и таскать по непролазным хлябям вонючий навоз!! И ничего больше!!
Эта вот дикая мощь — у них?
Честное слово, если бы кругом были знакомые Бабцеву по бесчисленным телерепортажам интеллигентные, умные лица англосаксов из НАСА, ему было бы сейчас спокойней.
Ну, хотя бы как у Сагдеева…
А эти, словно в ответ его мыслям, вдруг страшно заорали. По-прежнему негромко упало в тишину делано равнодушное «Есть отделение третьей ступени» — и вся орава наконец дала себе волю: разом взревела пещерное «ура» и бросилась обниматься. Ритуальная пляска голодных людоедов вокруг костра. И Бабцеву на миг показалось, что от внезапного истошного вопля, ударившего после напряжения и тишины, он… он чуть не обмочился.
Конечно, только показалось.
Нет.
Нет, скорее отсюда, думал Бабцев. Скорее туда, где нормальные люди радуются нормальным вещам…
Степная тьма дышала пылью, горечью и какой-то химией, плыли поодаль крупные и мелкие непонятные огоньки, смутные далекие тени непонятных конструкций — и, медлительно пошатываясь, точно хромой на обе ноги, наползал навстречу скрипящему всем своим большевицким скелетом мотовозу мерцающий россыпями разноцветных окон и фонарей Ленинск… Фляга под названием КПСС — Каждый Плещет Себе Сам (даже юмор здесь полон древнего яда) — шла по кругу. И когда пожилой мрачноватый майор, не пригубив, передал ее импозантному представителю корпорации, а тот, сделав положенный глоток, передал ее корреспондентам, алкаш Корховой буквально приник к горлышку, этак запросто, точно он тут свой и фляга его собственная… Хлебнул, крякнул со вкусом и сипло кинул лозунг: «За наши звезды, ребята!»; и даже его узкоглазая пассия пригубила, и, уж разумеется, конформный Фомичев…
Бабцев от сомнительного угощения отказался.
И, конечно, когда мотовоз доскрипел наконец до станции «Городская», не поехал на организованный фирмой поздний банкет.
Журналисты, ракетчики и офицеры неторопливо, с обычными для таких процедур запинками и взаимными поджиданиями загрузились в битый день возивший их громадный автобус — разумеется, импортный, смотрелся он среди убогих хрущевок и худосочных уличных фонарей времен застоя точно дебелый раскормленный сагиб среди изможденных голых туземцев. Автобус должен был доставить гостей и часть хозяев на площадь, понимаете ли, Ленина в снятое фирмой на сей вечер кафе «Русская тройка», чтобы там продолжилось нелепое, невесть кому нужное братание (кафе это, по слухам, проросло в малость подмалеванной руине бывшего Дома офицеров, сгоревшего в девяносто четвертом году — символично, что ни говори). Бабцев коротко пояснил, что слишком полон впечатлениями и хочет прогуляться, подумать… Мол, подойду попозже. Престарелый франт понимающе покивал.