— Наши условия — это чьи? — спросил я.
— О, поверь мне! Это очень, очень серьёзные ребята. Но и ты, получается, парень не промах. Общество, получается?
— Допустим, а что дальше? Какие условия?
— Сперва поговорим… Анука у нас, — он прищурился, измеряя мою реакцию. — Чтобы ты выжил, тебе нужно сказать нам, где…
Договорить он не сумел. Стоящий рядом с ним парень, державший пистолет наготове, развернулся и выстрелил ему в висок.
От выстрела я инстинктивно отшатнулся и присел за бампер машины. Достал пистолет, прицелился в соседнего, одновременного соображая, откуда в их стане мог оказаться союзник.
Коскинен стоял, как будто задумавшись о чём-то. Я увидел, как напряжены вены у него на лбу, и понял, что это он загипнотизировал спутника Микува. Но общее замешательство продолжалось недолго.
В следующий миг я услышал несколько выстрелов в отдалении и успел привстать, дёрнуть на себя Тукая.
— Ложись!
За ними начали стрелять и остальные. Стоящий слева от Микува выстрелил в парня, убившего их начальника. Четвёртый выстрелил в нас.
— Не стрелять! Они нужны живыми! — услышал я чей-то голос.
На пару секунд стрельба прекратилась. Я дёрнулся, подумав, не скрыться ли за машиной, но услышал, что позади тоже выстрелили одиночными — видимо, с противоположной стороны дороги кто-то тоже сидел. Мой палец лёг на камень перстня на левой руке. Десяток пуль с лёгким хлопком застряли в невидимом куполе. Палец с кольцом жёгся, но я терпел, стиснув зубы.
— Они в лесу! — крикнул Тукай. — В лесополосе.
— За дорогой тоже.
Сзади, в машине, послышался протяжный стон. Значит, камердинер жив. Лишь бы не полез под пули, подумалось мне.
Я выглянул, отпустил на миг камень и выстрелил в последнего из четырёх, того, что назвали лекарем, попал ему в ногу.
— Сука! Прекратить стрельбу! Уходите! — крикнул он.
Но его то ли не услышали, то ли у стрелявших из леса были другие планы. Раздались новые выстрелы, но последний выживший уже побежал обратно. Тукай поднялся, я вслед за ним.
Что произошло за этим — я понял не сразу. Очнулся я в тридцати метрах от машины, на половине пути к перелеску. Тукай шёл прямо передо мной. Я увидел, как на опушке стоит съехавший с дороги джип. А рядом с джипом стоял мой старый знакомый — тот самый лысый старик, который пытался меня загипнотизировать на первом свидании с Нинель Кирилловной.
И сейчас он делал ровно то же самое — в его руке был всё тот же злополучный кинжал, который я видел у Игоря в аэропорту.
Но цацки, подаренные Обществом на этот раз оказались сильнее. Один из перстней на моём пальце щёлкнул и завибрировал, и я схватился за кобуру пистолета на поясе. Она оказалась пустой. Старик всё понял спустя секунду — видимо, он сосредоточился на Коскинене, который продолжал идти вперёд.
А когда понял, что их план не сработал, он достал пистолет. Но прицелиться он не успел — сзади послышался выстрел, пуля попала старику в руку. Я оглянулся — рядом с машиной стоял Мигран, подобравший один из наших пистолетов.
— Где я?… — воскликнул Тукай, затем схватился за сломанную руку.
Старик прижал рану свободной рукой, сел в автомобиль.
— Сзади! — быстро сообразил Тукай. — Стреляли ещё сзади. Почему не!..
Я сам не знал, почему не стреляли — наверное, банально кончились патроны. В ответ раздался визг шин на дороге. С дороги слетел и понёсся на нас второй внедорожник с явным намерением раскатать наши тушки по североуральской степи.
— Ля-ля-ля, ля-ля-ля, — неожиданно для себя напел я, двинув рукой влево.
В нескольких метрах от нас второй джип отклонился в сторону и врезался в первый, едва намеревающийся поехать назад.
— Валим, валим! — сказал Тукай.
Но меня уже было не остановить. Мне вдруг взбрело в голову, что этого разрушений машины может быть недостаточно, и я шагнул вперёд.
— Факел живой по арене метнулся, бурая кровь пузырится в огне…
За последующие сутки произошло слишком много разных событий. Когда догорели машины, я немного восстановил силы и подлечил раненых, включая двух выживших врагов. Правда на всех силы просто не хватило — у Миграна остались переломаны рёбра, а перелом Тукая остался «в черновом исполнении», как сказал мне когда-то покойный Дробышевский. Я бы мог ещё немного отдохнуть и закончить процедуру, но примерно в полночь нас повязали жандармы, увезли в Надеждинск, где мы имели честь отночевать в камере для дворянского сословия. Миграна увезли отдельно, в больницу, где долечили «гражданскими» методами.
Рано утром после второй попытки починить руку Тукая — оказавшейся чуть более успешной, начались разбирательства. Сначала после анализа записей с автомобилей нам объявили подписку о невыезде, но уже спустя несколько часов по звонку из столицы разрешили возвращаться в Москву, договорившись об участии в разбирательствах заочно. Затем мне отзвонились уже все, кто можно: Корней Константинович, мать, Голицын-младший, пара репортёров, местных и московских — тут я наконец-то разобрался с системой блокировки спама в телефоне, — и Искандер.
Разговор с последним был особенно важным.
— Она забрала её, — сказал он.
— Кто?
— Женщина. Высокая. Статная такая. Светлые волосы… Она взялась из неоткуда. Я потом камеру в машине проверил — из воздуха.
— Телепортировалась… — понял я.
Пока из всех кандидатов у меня было двое, а учитывая, что в татарской деревне не было лифтов, кандидат оставался один. Хозяйка медной горы, понял я.
— Она их всех замочила. Включая сторожа. Просто… просто шла по улице, и они падали мёртвыми. Хотела и меня, но в последний момент посмотрела и передумала. Она сказала, что Анука теперь будет у неё.
— Вот чёрт… А её мать?
— Осталась. Ревёт.
— Ясно. Пусть перестаёт реветь. Я знаю адрес, скоро скину деньги на билеты…
По правде сказать, мне так даже стало спокойнее. Пока из всех возможных союзников я более всего доверял именно верховному иерарху Общества, которым, похоже, она и являлась. Единственная проблема, которая возникла — это смерть представителя тайной полиции, который оставался дежурить в деревне, но это я оставил на потом.
После того, как мы добрались до Верх-Исетска, чудом спаслись от назойливых репортёров, а Миграна отправили на обследование в гражданскую больницу, наконец-то сели в привокзальной корчме.
И я впервые за много недель позволил себе изрядно алкоголя. Нет, разумеется, не больше нормы, и тем более не больше того, что я бы не мог вылечить своим лекарским методом. Мне показалось это нужным, чтобы разрядить ситуацию и просто поговорить по душам с Тукаем — ведь мы оба спасли друг другу жизнь.
— Нет, т-ты точно, определённо точно должен поиграть с нами в покер, — сказал Тукай. — Послезавтра. Как приедем. Пятница.
— Хорошо. Любишь её? Аллу? — зачем-то спросил я.
Он шумно отхлебнул пива.
— Я любил. Теперь больше никого не люблю. Ты же мне веришь, что у меня к ней ничего не было? Я же говорил, ты что, думаешь, я бы стал тебе врать?
— Не стал бы, — кивнул я.
— А ты сам? Любишь? Или всё же Самиру больше? Я был твоих лет… тоже такое было… сначала две… а потом…
— Тебе тридцатник всего, кончай строить из себя старика!
— Всего… много дерьма повидал в жизни. Так кого больше любишь? Самиру или Аллу?
— Нинель. Нинель Кирилловну больше всего люблю?
— Это кто? — Тукай нахмурился.
— Она в Питере сейчас. Уехала.
— Так и… езжай к ней. Чего сидишь-то?
Я кивнул и снова пригубил алкоголь. Неожиданно подумалось — весь этот разговор прекрасно ложится и в тему совсем другого обсуждения. Не о женщинах, при всей их важности для девятнадцатилетнего-меня. А о чём-то куда более важном.
— Знаешь, что я за собой заметил. Это вот только недавно. Когда мне дают выбор из двух вариантов… я неизбежно пытаюсь убежать от обоих. К какому-то третьему.
Тукай прищурился.
— Всё просто. Ты выбор уже сделал, просто он идёт вразрез с моими прошлыми убеждениями и влюблённостями. Так бывает.