— Кто там шумит? Прекращайте свои споры.

Дядя Роулз потянул свою шею, назад, на ходу проговорив:

— Никаких ссор, просто Мари…

— Дядя!

Он отвлекся, и улыбчиво положил палец на рот. «Я вспомнил, что должен беречь тайну», говорили его глаза, губы же вскинули лёгкое:

— Забыли, Нилрем.

— Забыли… ладно, не буду мучать тебя. Гони повозку на обочину, будет привал, мне надоело сидеть на одном месте.

— Нам же немного ещё до города, сам же видишь.

— Говорю на обочину, значит на обочину, или мне самому…

Затворка закрылась, а голос учителя слился со звуками повозки, таким тихим он стал.

Так и остались мы снова вдвоем. Вернее, втроём, Джинкс, ещё слишком маленькая, но она даже не проснулась от моих криков, или проснулась, но плакать не собиралась. Я иногда удивляюсь, как она ещё не заплакала. Вокруг неё так много громких звуков…

— А вот мне, можно и не прятать секрет одной малышки?

Тётя Карла тихо улыбнулась. Я ответила тем же. Просто вскинула к ней ладонь, и мило улыбаясь произнесла:

— О, величественный дух воды…

— Доченька, пожалуй, я была не права, ты зла не держи…

— Вотер Болл!

Моей тайной усладой для глаз, нередко выступали диковины места, в которые нам, по неизвестному мне долгу, приходилось навещать. Где-то, это было сладкое пиршество, где-то странное украшение, в котором на меня странно поглядывали следующие туземцы, которым видимо очень не нравилось блестящее украшение у меня на груди, и не только туземцам, дядя Роулз, пусть он скроет мои тайны, в широком смысле разъяснил мне, почему некоторые вещи, будет лучше всего прятать, нежели трясти у всех на виду. Впрочем, украдкой, и в некоторых местах, мою золотую цепочку, подаренную учителем, я всё-таки не отрицала полностью. В Миллисионе так и вовсе таскалась с ней на виду, и никто её не украл, как грозился мой дядя. И виной тому вовсе не то, что все время я просидела в гостином доме, от заката и до рассвета борясь с жутко-нудной болью.

И каждый новый регион, каким бы неприятным на первый взгляд он не казался, был вовсе не тем, за что себя пытался продать. Так и сейчас, в руки мои попали две лепёшки. Благо я успела выпросить себе ещё одну, когда тётя Карла, скупала продукты. Мне говорили, что в этом месте, наши тела задержатся подольше, чем в прошлых. Но мне то и дела до этого нет, ведь даже не знаю, куда мы все направились.

Казалось и вовсе, путешествие по всему миру — нормально, и так каждый делает. Оказывается, не все, и я уникальна! Аха-ха, да, мне позволила сама судьба, и выторгованное слово Учителя, считать себя лучше, а как же иначе? Впрочем, с другими ровесниками обсуждать свою гордость мне ещё не представилась возможность. Может, когда-нибудь мы и остановимся на одном месте, а я, как и все говорят, пойду в эту их школу?

Только вот, за всеми своими мысленными изречениями я о чем-то забыла, сбилась с мысли как старая дама…

Лепёшка, ну точно! Я же выпросила две, и одну уже съела. Так бы и вкусила следующую, но не для себя вторую просила.

Он шагал впереди, наравне с самим дядей. Не опуская подбородок, но иногда с холодным пролётом глаз всматривался в окна зданий. Я один раз проследила за его взглядом и заметила только стеллаж книг. В остальном, каждый шаг брата отдавал глухим топотом мягкой подошвы.

Пускай моя голова чуть выше его, но его плечи казались шире. Пускай, мне больше лет, но его слова казались мудрее всех прочих. Пускай, я могла только смотреть, но его действия были взрослее.

Ускорив свой шаг, я потянулась к плечу, схватившись за его, нет, так я хотела сделать, но получилось только ткнуть палец о руку, и неуверенно потянуть за рукав.

«Да что со мной?!» Так тяжело его подхватить взглядом, что тяжелеет голова, опускаясь в пол, а щеки и сами готовы плясать на ладони в красном платье. Разве так сложно отдать такую вкусную лепёшку? Как я могу не поделиться ею с Учителем? Почему сердце так пляшет, ведь уверенна я во вкусе продукта за который так торговалась?

Может дело в том, что боюсь я отказа? Боюсь опозорить свой род? Но какой у меня род, и чего я боюсь? Того, что все остановились?

Глаза в трёх экземплярах, смотрели на меня, мою голову, а скрыв лицо в пол, им открывалась только макушка и уши, которые не так далеко ушли по цвету от щёк.

«Я должна сохранить спокойствие», тихо выдохнув, покосилась направо, где должна находиться тётя. Почему-то мне казалось, что она улыбается, как улыбался и дядя.

— Что-то не так? — как всегда, голос брата, казался строг, а сегодня даже строже обычного. Может про это говорила тётя Карла? Брат так сильно нервничает?

— Бра-ат, я хотела с тобой поделиться… — и не говоря больше ни слова, ведь все остальное уже было неважно. Да и честно признаться, вся смелость, накопленная за два вдоха, так быстро утекла, буквально улетела шаром воды, на эти слова, что я сама поражалась себе. И пока рука тяжелела под тяжестью легкой лепёшки, которая тут называлась пирожным, сердце стучало точно громче и чаще зубов в крепкий мороз.

— Хм, это мне? — я достаточно нахрабрилась, чтобы суметь и поднять голову и даже взгляд, столкнувшись сначала с накидкой брата, уже всей потрёпанной, а после и его подбородком и с губами.

— Да… тебе, — тихо вырвались заветные слова, а голова вдруг потяжелела. Странно, я не опускала её, если только…

— Хорошо, я приму его, — если только учитель не положил свою руку на мою голову.

Во всем теле полегчало, словно я сбросила груз всех проблем, а раньше, тяжелое сердце, сейчас открыло свою клетку и улетело вперёд, не дожидаясь меня самой. Что-то теплое разлилось в груди и прошло по всему телу. Это что-то, само подняло мне губы в улыбке так сильно, что закрывались глаза.

Крикнуть желалось: «Всегда пожалуйста!», но боялась сорвать голос, и вместо крика неприятно уху пискнуть. А после всех мыслей и вовсе, не было времени, учитель зашагал дальше, как и я, как и все мы.

«А это было просто», слишком просто. Я минутой назад боялась отказа, боялась страшных слов, о которых не знаю, но сейчас же все хорошо! И так приятно…

— Мари, приди в себя, доченька моя, я все понимаю, но веди себя сдержаннее, ты на людях, — шепнув мне на ушко, тётя прижала меня к себе только ближе, к груди.

Мне оставалось недоумевать, с чего подобные слова и вовсе пришли ей в голову? О каком поведении шла речь, если я все время держу себя достойно своего Учителя? Ещё чего, размечталась моя тётя, видимо её глаза уже подводят от старости, только за малышкой Джинкс и может присматривать.

— Вот, молодец, нос торчком, грудь вперёд, попу назад, и вылитая маленькая копия Нилрема, — и вновь меня пытались мокнуть в алый с головой, но я сдержалась, и только спросила:

— А почему «маленькая»? Я старше учителя, и больше…

— Потому что, твой характер не такой как у нашего великого мага. Твое поведение проще и как я скажу только тебе, мне такой нравится больше.

И дальнейший наш путь, проходил более спокойно, а мои, почему-то не в меру пытливые глазки, дядя Роулз такой выдумщик, углядели не так уж и многое. Открытые ларьки, в которых напоказ были развешены туши зверей, их мясо, иногда целую туши могли подцепить за крюк, он так неприятно качался из стороны в сторону. Лавки со временем сменились жилыми домами. Попадались и легкие на показ жители их отпрыски, как бедные, так и богатые, но что самое главное, чем ближе мы приближались к, видимо центру, тем изобильнее становился сам город. Вот уже и стража, с мечами за поясом, не через раз на каждом втором рынке, а в каждым и её было несколько больше. Ну, здесь и сказать было нечего, такие булочные, где на окраинах сыскать сложно, здесь таились в каждой подворотне и за каждым углом. Плавно с этим менялись и запахи, все больше привлекая собой меня и других, но только не учителя. Который так и не съел то пирожено. Укусил раза два, а сейчас мне неприятно, казалось, что, увидев так много булочных, он и вовсе отправит мои старания в мусорку, или и того хуже, отдаст местному гряз… хорошо, не такому уж и грязному, но точно чуждому мне человеку.