Брут взревел от боли, но не остановился — провёл серию мощных, размашистых ударов, тесня Каллана к стене. Один из них пробил защиту, и тяжёлый кулак врезался рыцарю в скулу, прямо туда, где красовался мой собственный «подарок». Каллан пошатнулся; из рассечённой брови хлынула кровь, заливая глаз.

— Вот так! — рычал Брут, надвигаясь. — Вот как бьют настоящие мужчины! Не дворцовые мальчишки-гомики! Что, думал, я не видел, как ты смотришь на Рокси?! Думаешь, у меня глаз нет?! Она моя, только моя! А твоя баба уже поняла, что ты труп, вон как побледнела!

Ядовитые семена упали в благодатную почву. Каллан вдруг на мгновение замер, и в здоровом, незалитом кровью глазу полыхнуло что-то тёмное. Он перестал защищаться, издал короткий гортанный рык и бросился на Брута, словно выпущенный из арбалета болт. Кулак, с которого уже капала кровь, врезался гиганту в нос — хрякнуло мерзко, тошнотворно, и лицо залил поток тёмной, почти чёрной в этом полумраке крови. Но Брут, в безумии берсеркера, даже не замедлился: схватил Каллана за грудки и снова швырнул в стену. Посыпались камни, с одного из стеллажей рухнули и разбились вдребезги какие-то горшки.

Они молотили друг друга с жестокостью, несвойственной людям. Каллан провёл апперкот, заставивший противника пошатнуться, а затем попытался взять удушающий, зайдя со спины, но Брут, взревев, просто вбил его спиной в стену — всем весом, как тараном. Я слышала, как воздух с хрипом вырвался из лёгких рыцаря. Они упали и покатились по полу, сцепившись в один огромный окровавленный клубок: кулаки месили плоть, локти дробили, колени били по корпусу. Звуки ударов — глухие, влажные, отвратительные, — пыль стояла столбом.

Я бросилась к ним, пытаясь схватить Брута за руку, но это было всё равно что останавливать несущийся под откос вагон. Он отмахнулся, как от мухи, и, не удержавшись на ногах, я упала на пол, больно ударившись локтем.

— Прекратите! — кричала Рокси, и в её голосе впервые за всё время нашего знакомства прозвучало настоящее, неподдельное отчаяние. — Брут, очнись! Это не ты! Это место! Оно сводит с ума! Ты же убьёшь его!

Но никто не слышал. Звон в моей голове достиг апогея, и я поняла: мы стоим на пороге катастрофы. Ещё немного — и один из них действительно убьёт другого.

Мир вокруг обратился в хаос — безумный, неконтролируемый, оглушительный. Я сидела на холодном каменном полу, оглушённая не столько собственным падением, сколько разверзшейся передо мной бездной человеческого безумия. В ушах до сих пор стоял хруст костей, влажные, отвратительные звуки ударов, которые двое мужчин, забывших себя, наносили друг другу, а поверх всего — истерический, полный отчаяния крик Рокси и лихорадочный, полный жадности шёпот Рилет, перемежаемый треском разрываемой ткани.

Я смотрела на моих единственных друзей и новых, странных знакомых, но не узнавала никого — марионетки в руках безумного кукловода, и нити, заставлявшие их плясать этот чудовищный танец, тянулись из угла, от чёрного уродливого столба.

Пальцы сами сомкнулись на Осколке. Он всё ещё был тёплым, пульсировал в ладони, как живое сердце, и этот ритм оставался единственным, что удерживало меня на грани, не давая соскользнуть в пучину паники. Я поднесла артефакт к глазу и заставила себя смотреть.

Монохромный мир обнажил всю глубину катастрофы. Чёрные маслянистые нити, прежде лишь касавшиеся голов, теперь оплели их полностью — превратились в плотные пульсирующие коконы, впившиеся в виски, в лоб, в затылок. От них, словно по кровеносным сосудам, текли волны густого, тошнотворного багрянца: концентрированной, дистиллированной ярости и страха. Нити, опутавшие головы Каллана и Брута, вибрировали, натягивались до предела, выкачивая всё самое тёмное — ревность, подозрительность, гнев, инстинкт убийцы, — многократно усиливали и возвращали обратно, отравляя разум. Рокси и Рилет задеты оказались слабее: их нити, более тонкие, тоже делали своё дело, раздувая тлеющие угли недоверия и жадности в пожар.

Я перевела взгляд на себя, глядя в отражение, и замерла. Вокруг моей головы, в этом жутком потустороннем спектре, было пусто — ни одной чёрной нити. Вообще. Они вились, тянулись, но в последний момент, словно наткнувшись на невидимую стену, отступали, бессильно извиваясь. Я казалась островком стерильной, безжизненной чистоты посреди бушующего океана скверны.

По позвоночнику пробежал холодок понимания. Я вдруг вспомнила Сильверрим — вспомнила тот момент, когда Валуа применил на мне заклинание Истины. Я должна была замереть, остолбенеть, выложить все свои тайны, как послушная кукла, но магия не сработала. Как потом выяснилось, всё дело в том, что в моём теле «не собирается мана», что я «пустая». Я смотрела на чёрные нити, бессильно бьющиеся о невидимый барьер вокруг меня, и понимала: это не диагноз, а щит. Проклятие, сделавшее меня чужой в этом мире, сейчас стало единственным спасением. Ловушка, рассчитанная на обычных людей, на тех, в ком течёт магия, во мне просто не находила, за что зацепиться. Я была «пустой» — и это давало единственный шанс.

План созрел мгновенно, жёсткий и чёткий, как команда. «Источник — столб. Убрать источник». Всё как на месте преступления: локализовать угрозу, обезвредить, спасти пострадавших.

Я вскочила на ноги и, пригибаясь, двинулась вдоль стены. Ноги дрожали, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, и путь до дальнего угла, где стоял идол, казался бесконечным. Я пробиралась по самому краю, стараясь не попадаться на глаза дерущимся, — и вовремя: мимо меня, со свистом рассекая воздух, пролетел тяжёлый, подбитый железом сапог, сорванный с ноги Брута. Он врезался в стену в сантиметре от головы, осыпав каменной крошкой, и я взвизгнула, но не остановилась.

Следом, разбившись вдребезги о противоположную стену, пролетел глиняный кувшин, затем ещё один. Рилет и Рокси, сцепившись, как две дикие кошки, катались по полу, вереща и выдирая друг у друга волосы, и их борьба разметала содержимое чемодана по всему полу. Я шла, хрустя осколками флаконов, цепляясь носками сапог о кружевные сорочки и шерстяные чулки. В этом хаосе заметила нож Рилет — её верный клинок, выроненный, когда они сцепились в рукопашной, — и, не раздумывая, наклонилась и подхватила его. Тёплая, истёртая рукоять привычно легла в ладонь.

Я сделала ещё шаг, и тьма навалилась с новой силой. Воздух вокруг столба стал вязким, холодным, как вода в проруби, и каждый вдох давался с усилием, словно на грудь положили тяжёлый камень. Звон в ушах сделался невыносимым — он сверлил мозг, вызывая тошноту и головокружение, — и я почувствовала, как невидимые ледяные пальцы сжимаются на горле, мешая не только дышать, но и думать. Паника, которую до этого удавалось сдерживать железной волей, снова начала поднимать уродливую голову. «Ты не сможешь. Ты слабая. Ты никто. Беги! Пока ещё можешь!» — шептал внутренний голос, полный животного, неконтролируемого ужаса.

Я заставила себя поднять голову и посмотреть на то, что происходило в центре подвала, и увиденное заставило кровь застыть в жилах.

Каллан и Брут больше не наносили друг другу удары — бойня перешла в финальную, самую страшную стадию. Каллан, с окровавленным, изуродованным лицом, держал гиганта на вытянутой руке. Пальцы, словно стальные крюки, сомкнулись на горле противника. Брут, чьё лицо превратилось в сплошное кровавое месиво, хрипел, раздирая мощными ручищами предплечье рыцаря, но не мог разорвать хватку. Это было невозможно — нормальный человек не удерживал бы такую тушу на весу, — но Каллан сейчас не был человеком.

Его глаза пылали. Голубой лёд исчез, сменившись неестественным, мертвенным, серебристо-белым сиянием — светом, который не освещал, а выжигал. Это был не отблеск факела, а свет того самого демона, скорбной, измождённой тени, что я видела за его спиной. Тень больше не пряталась: она стояла за Калланом во весь чудовищный рост, расправив перепончатые рваные крылья и заслоняя собой всё вокруг. Глаза горели тем же мертвенным серебристым огнём, а в оскаленной пасти, усеянной игольчатыми зубами, клубился чёрный дым. И она ликовала — я чувствовала это. Чувствовала, как тень жадно впитывает волны ненависти, исходящие от столба, как усиливает их, подпитывает, направляет, упиваясь хаосом и близкой смертью. Это был не просто морок. Если Брут умрёт, Каллан перешагнёт черту, станет тем, кем его хотела видеть тень, — и никогда, никогда себе этого не простит. Демон в груди навсегда поглотит всё человеческое, что ещё осталось.