Потянулась, заставив хрустнуть позвонки, и спрыгнула на пол, босыми ногами шлёпая по ледяным доскам. Собственный дискомфорт игнорировала с той же лёгкостью, с какой вчера игнорировала портовую вонь. Рилет существовала в постоянном режиме действия, и её заразительная, почти безрассудная энергия оставалась единственным компасом в этом опрокинувшемся мире.

Медленно, преодолевая скованность в мышцах и тянущую боль в боку, последовала примеру. Движения были механическими, выученными до автоматизма ещё в прошлой жизни: снять, свернуть, упаковать. Но теперь каждое из них наполнялось новым смыслом. Потянулась к своей сумке из вощёного полотна — той самой, что была получена в трюме. Лежала на полу у кровати, и в её грубой фактуре, в надёжности длинного ремня заключалась странная уверенность. Это была не просто вещь, а настоящий символ. Якорь, как верно подметила спутница. Провела ладонью по поверхности, проверяя застёжку, ощущая под пальцами шероховатость ткани. Внутри пока ничего не было — лишь пустота, уже готовая наполниться не безделушками или сувенирами, а уликами, информацией, оружием.

Тем временем Рилет превратила сборы в отлаженный ритуал. Её руки порхали над рюкзаком, проверяя, переупаковывая, застёгивая бесчисленные карманы и клапаны. Каждый предмет занимал строго отведённое место: вот свёрток с сушёным мясом, вот плоская фляга с водой, вот мешочек с монетами, привязанный к поясу изнутри. И ведь она ещё не начинала перепроверять свою бездонную жилетку! Действовала быстро, молча, но это молчание было не тягостным — деловым, наполненным абсолютной сосредоточенностью. В нём не оставалось места для призраков прошлого. Оно целиком принадлежало будущему — тому, что ожидало за стенами этой комнаты, за воротами душного города.

Наблюдая за ней, постепенно ощущала, как ледяной ком страха в желудке начинает таять, сменяясь холодной, трезвой решимостью. Эта женщина была проводником не только по дорогам Авалории, но и по её суровым законам. Законам выживания. Первый из них, как уже успела понять, гласил: «Двигайся. Не останавливайся. Не оглядывайся».

Когда спустились в главный зал «Ржавого Якоря», там царила та же могильная тишина, что и вчера. Скудный утренний свет едва пробивался сквозь пыльные стёкла, выхватывая из полумрака пустые лавки и столы, покрытые тонким слоем пепла. Воздух по-прежнему пах старым деревом, перебродившим элем и застарелым потом, но теперь к этому коктейлю добавился едкий запах щёлока.

Гаррет, хозяин таверны, стоял на коленях посреди зала и с каменным, невыразимым лицом натирал грубой тряпкой до блеска отполированный пол. Не поднял головы при нашем спуске, не прервал монотонного занятия. Лишь когда оказались в двух шагах от двери, его взгляд скользнул в нашу сторону. Не взгляд хозяина, провожающего постояльцев, а взгляд сторожа, фиксирующего факт: объект покидает территорию. Короткий, почти незаметный кивок. Ни «счастливого пути», ни «возвращайтесь». Просто: «Вы уходите. Обязательства исполнены».

Это молчаливое прощание стало ещё одним уроком, усвоенным на уровне инстинкта. В этом мире, за пределами уютных гнёзд вроде трюма «Морского Призрака» или этой каморки под крышей, не находилось места сантиментам. Существовали лишь договорённости, деньги, временные союзы. И когда срок их истекал, ты превращался в никого — призрака, который должен исчезнуть, не оставив следа.

Рилет, казалось, читала эти мысли. Толкая низкую, подбитую железом дверь, бросила через плечо, уже не глядя на Гаррета:

— Не скучай, старый грешник. Деньги на стойке лежат.

Дверь отворилась с глухим скрипом, впустив внутрь порыв леденящего утреннего воздуха. Рилет вышла первой, не колеблясь. Я на мгновение задержалась на пороге, бросая последний взгляд на погружённый в полумрак зал, на согнутую спину хозяина. Это было прощание не с таверной, а с короткой, хрупкой передышкой. С последней иллюзией укрытия.

Глубоко вдохнула, наполняя лёгкие холодом, и шагнула наружу — навстречу новому дню, дороге, что должна была привести в столицу. К турниру.

Дверь захлопнулась за спиной с окончательным, бесповоротным стуком. Прощай, «Ржавый Якорь».

Дверь «Ржавого Якоря» захлопнулась за спиной с тем же окончательным, бесповоротным стуком, что когда-то сопровождал закрытие машины. Но если тогда это означало начало работы, погружение в знакомый, хоть и грязный мир улиц, то теперь был прыжок в абсолютную неизвестность. Первый же глоток этой неизвестности обжёг лёгкие до слёз.

Воздух снаружи оказался не просто холодным — влажным, тяжёлым, на удивление чистым, будто выстиранным ночным ветром с моря. После спёртой, пропитанной запахами старого дерева и человеческих тел атмосферы таверны, эта ледяная свежесть ударила в голову подобно хлысту. Сделала непроизвольный глубокий вдох, и холод вошёл в грудь тонкими, острыми иглами. И тут же, с чудовищной, фотографической точностью, память выбросила на поверхность совсем другой воздух. Разреженный, звенящий, холодный до боли. Воздух, рвавшийся мимо ушей свистом, вырывавший из груди последний крик. Воздух Лучезарной площадки в тот миг, когда я отправилась в свободное падение, в кромешную тьму.

Ноги сами собой подкосились. Мир на мгновение поплыл, закружился, превратившись в калейдоскоп из серых стен, бледного неба и испуганно бьющегося сердца. Судорожно выдохнула, пытаясь вытолкнуть навязчивый призрак, и впилась взглядом в спину Рилет. Та стояла в паре шагов впереди, расправив плечи, с деловым видом окидывая взглядом пустынную улицу. Плотная пёстрая куртка, жилет с бесчисленными карманами, уверенная поза — всё это стало единственным твёрдым ориентиром в внезапно пошатнувшемся мире. Вцепилась в ремень сумки, сжав грубую ткань до онемения пальцев. «Я здесь. Не падаю. Стою на твёрдой, хоть и гнилой, земле».

— Бр-р-р, знатно тут подморозило, — констатировала Рилет, потирая руки. Её дыхание тоже вырывалось густыми клубами пара, но в голосе не звучало ни страха, ни смятения — лишь лёгкое раздражение на погоду. — Ничего, разомнёмся в пути. Пошли, кузина, долго тут не задержимся.

Она тронулась с места быстрой, энергичной походкой, и пришлось последовать за ней, словно тень, ощущая, как дрожь медленно отступает, сменяясь леденящим онемением. Шли по узким, извилистым переулкам Стек-он-Тента, и город в этот предрассветный час представал совершенно иным существом — безлюдным, почти прекрасным в своём убожестве.

Тусклый, размытый свет зари цеплялся за островерхие крыши фахверковых домов, окрашивая посеревшие от времени балки в мягкие, лиловые тона. Кривые стёкла окон блестели мутными слепыми очами. Под ногами шуршали остатки ночного мусора, а из щелей между булыжниками поднимался лёгкий, колкий пар — словно дыхание спящего города. Стояла тишина, настолько глубокая, что отчётливо слышалось, как где-то размеренно, словно метроном, капает с крыши вода. Эта непривычная тишь давила на уши почти так же сильно, как вчерашний оглушительный гам. Была в ней обманчивая, зловещая нотка — настоящее затишье перед бурей.

Шла, втянув голову в плечи, всем существом ощущая эту атмосферу. Она становилась полной противоположностью звенящей, стерильной тишине Имперского дворца. Та была искусственной, выстраданной, рождённой заклинаниями и заговорами. Эта же — природной, грязной, пропахшей влажным камнем и спящей нищетой. И не оставалось в ней места для лживых улыбок, для отполированных до блеска слов. Здесь всё являлось тем, чем было: гниль — гнилью, камень — камнем.

Рилет, не снижая темпа, петляла по лабиринту знакомых лишь ей одной улочек. Двигалась с уверенностью местной жительницы, но в осанке, в быстром, сканирующем взгляде, скользящем по тёмным подворотням, читалась привычная осторожность дикого зверя на чужой территории. Не встретили ни души. Лишь однажды из-за угла донёсся пьяный храп, да из окна второго этажа кто-то неуклюже выплеснул содержимое ночного горшка — пришлось шарахнуться в сторону, чтобы избежать неприятной участи. Рилет лишь фыркнула и ускорила шаг.