Он встретил мой взгляд.

— Три четверти, — повторил наконец.

Подготовили комнату быстро. Рилет поставила лампу за тонкую перегородку и подвесила на спинку стула свёрнутый плащ. Каллан прошёл мимо окна; на портьере вытянулась огромная тень. Я поправила край ткани, оставив щель, позволявшую видеть свет, но не комнату.

Перед выходом Каллан протянул короткий нож рукоятью вперёд. Я взяла. Пальцы не соприкоснулись.

— Не геройствуй, — тихо сказал он.

— У меня нет подходящей фигуры.

— Это никогда тебе не мешало.

В глазах мелькнуло почти тепло, но исчезло прежде, чем я успела решить, было ли оно там.

Мы с Рилет выбрались через кухню, пересекли двор и протиснулись в хозяйственный лаз за поленницей. Лаз оказался узким, пах кошками и гнилыми овощами. Когда-то через него, вероятно, таскали уголь или контрабанду — с Рилет оба варианта выглядели одинаково правдоподобно.

За соседним домом разделились. Рилет устроилась под навесом заброшенной лавки, я — в нише между водостоком и стеной. Отсюда просматривались противоположная крыша, освещённое окно и часть переулка.

Минуты тянулись медленно. Каллан дважды прошёл перед лампой. Потом во второй комнате качнулась тень плаща, похожая на невысокую человеческую фигуру. Если не знать, куда смотреть, в доме по-прежнему находились трое.

На крыше что-то шевельнулось. Сначала показалась рука в тёмной перчатке, затем плечо и капюшон. Человек лежал за коньком, почти сливаясь с черепицей. Приподнялся, долго смотрел на окно, где снова прошла тень Каллана, и пополз к водостоку.

Спускался слишком уверенно для случайного вора. Нога находила опору прежде, чем тело переносило вес; пальцы не искали щели — знали их. Через несколько секунд человек оказался на земле, поправил плащ и двинулся к выходу из переулка.

Рилет показала два пальца, затем указала налево. Я кивнула.

Ловушка сработала.

Впервые с тех пор, как зеркало вырвало меня из моей жизни, не меня вели туда, куда заранее решили. Теперь по чужому следу шла я.

Мы дали ему уйти на двадцать шагов. На пустой улице это расстояние казалось огромным, на первой же площади — опасно коротким. Человек в тёмном плаще не оборачивался, но дважды менял сторону мостовой без видимой причины и один раз остановился у закрытой витрины. Не чтобы рассмотреть товар: в стекле отражалась улица за спиной.

Я потянула Рилет к прилавку торговца, уже собиравшего ленты в ящик. Сделала вид, что выбираю цвет, хотя в полумраке все они выглядели одинаково грязными.

— Не смотри прямо, — прошептала я. — Витрины, окна, лужи. Если замедляется, мы не замедляемся одновременно.

— Я умею ходить за людьми.

— Тогда почему наступаешь мне на пятки?

— Потому что ты идёшь как беременная утка.

Торговец поднял голову.

— Семейное, — объяснила ему Рилет и сунула мне в руки красную ленту. — Берём эту.

Мы потеряли монету, но не потеряли человека.

Он свернул на широкую улицу, залитую светом. Здесь Артория ещё не спала. Над мостовой висели гирлянды из цветов; в окнах горели десятки ламп, отчего белые фасады казались тёплыми, почти золотыми. Музыканты играли на углу. Несколько молодых рыцарей, уже пьяных, пытались подпевать и каждый раз начинали с разной строки. Проезжая знать праздновала начало Турнира заранее, словно боялась, что к официальному открытию закончится вино.

У стен продавали розы, маленькие деревянные мечи, ленты цветов великих домов и глиняные кружки с изображением арены. Человеческая способность торговать сувенирами возле места будущего кровопролития, как выяснилось, переживала не только войны и смену государств, но даже переход между мирами.

Наблюдатель шёл через толпу, не касаясь людей. Точнее, люди не касались его. Когда плащ расходился при ходьбе, из-под него показывалась узкая красная перевязь с золотой нитью. Я не знала, что она означает, но окружающие, похоже, знали прекрасно. За мгновение до столкновения торговцы и гуляки чуть смещались, освобождая путь, хотя никто не смотрел в лицо под капюшоном. Это не казалось колдовством — по крайней мере, я не чувствовала ничего подобного. Скорее привычка. Так расступаются перед врачом в окровавленном халате или человеком с удостоверением, даже если оно лежит в кармане.

— Его знают, — сказала я.

— Или знают таких, как он, — ответила Рилет.

Человек свернул за тканевую стену, отгораживавшую праздничную улицу от служебного двора. Мы прошли следом через другой разрез и оказались в изнанке торжества. С этой стороны цветочные гирлянды были связаны грубой верёвкой. Под помостом спали двое грузчиков, укрывшись мешковиной. Мальчишка лет восьми собирал в корзину недоеденные пироги. У стены патруль проверял амулет у старой служанки: один солдат держал за локоть, второй водил над деревянной фигуркой железной пластиной. Старуха смотрела в землю и повторяла, что это память о муже.

Мы не остановились. Остановка ничего бы не изменила, кроме числа людей, которых повели бы на проверку.

Впереди мелькнул край тёмного плаща. Рилет повела меня через двор, заставленный пустыми бочками, затем вверх по узкой лестнице между домами. Мы поднялись на другой уровень города. Здесь улицы соединялись крытыми переходами, а нижние этажи домов уходили в камень. Из открытых дверей пахло жареным мясом, потом и дешёвым табаком.

— Налево, — шепнула Рилет.

— Он пошёл прямо.

— Прямо патруль. Налево выйдем перед ним.

Я не стала спорить. Нырнули в проход, где пришлось идти боком, пересекли кухню какой-то таверны — повар даже не поднял головы — и вышли на ночной рынок.

Здесь не продавали еду или ткани. На досках мелом были выведены имена, гербы и числа. Люди передавали деньги, спорили, шептали условия. На одном щите принимали ставки на победителей. На втором — на первую кровь. На третьем значились более короткие слова: «рука», «глаз», «смерть», «не вышел». Красный сургуч на свёрнутых квитанциях блестел, как свежие капли крови.

Наблюдатель вошёл в самую плотную часть толпы и исчез. Я увидела плащ у стойки, рванулась туда — и поняла, что ошиблась. Это был сутулый мужчина с корзиной. Ещё один тёмный капюшон мелькнул справа — женщина. Третий вышел из-под навеса и направился к нам.

— Потеряли? — спросила Рилет.

— Замолчи.

Я заставила себя не искать одежду. Остановилась у доски ставок и посмотрела на толпу целиком. Потоки людей сталкивались, расходились, образовывали пустоты. Возле одного человека пространство оставалось свободным — небольшим кругом, двигавшимся вместе с ним. Стражник у выхода проверял каждого, но перед этой фигурой опустил железную пластину. Букмекер, только что кричавший коэффициенты, замолчал на полуслове и отвернулся.

— Вон, — сказала я.

Рилет проследила взгляд и тихо выругалась.

Человек уже покидал рынок. Мы пошли следом, но он ускорился. Не побежал — просто выбрал тот ритм, при котором преследователь вынужден торопиться и выдаёт себя.

Рилет схватила меня за рукав и потянула в боковую дверь.

— Срежем.

За дверью тянулась длинная служебная галерея. Каменный потолок — настолько низкий, что Каллану пришлось бы пригнуться. На стенах сохранились номера и выцветшие метки мелом; под ногами шли две узкие борозды от колёс тележек.

— Откуда знаешь этот путь? — спросила я на ходу.

— Потом.

— Он приведёт нас к арене?

— Если не замуровали.

— Очень успокаивает.

Галерея вывела к запертой решётке. Рилет без остановки засунула руку за выступ, нащупала рычаг и подняла защёлку. Металл скрипнул. Она поморщилась так, будто скрип принадлежал не решётке, а её прошлому.

За ней начиналась лестница. Наверху слышались шаги наблюдателя.

Мы остановились в тёмной нише, пропуская его по переходу над нами. В стене не было окон, воздух пах пылью и старым вином. Рилет дышала часто, но почти неслышно. Я посмотрела на её руки: она не искала дорогу — вспоминала.