Сеновал находился над хлевом, куда вела приставная лестница. Пространство было забито душистым, уже подсохшим сеном почти до самого потолка. Для нас в углу расстелили нечто вроде постели — несколько старых, грубых, но чистых мешков из-под зерна, набитых соломой, и сверху — стёганое одеяло, потертое, но без дыр. Бедняцкая постель, оказавшаяся на удивление комфортной.

Рилет, покряхтывая, устроилась на своей половине, сгребя охапку сена под голову вместо подушки. Я же стояла ещё мгновение, глядя на это нехитрое ложе. Пахло сеном, пылью, древесиной и тишиной — настоящей, глубокой, деревенской тишиной, нарушаемой лишь посапыванием скота снизу и далёким уханьем совы.

Скинула сапоги, с наслаждением почувствовав, как свод стопы разжимается. Затем, почти с благоговением, растянулась на мешках. Солома мягко поддалась, одеяло оказалось на удивление тёплым. Укрылась, глядя в щели между досками крыши, сквозь которые проглядывали первые, крупные звёзды.

Рилет что-то пробормотала себе под нос, повернулась на бок, и через минуту дыхание стало ровным и глубоким. Опять. А я лежала и не могла уснуть — но теперь не из-за чужих стонов или страха. Внутри бушевало нечто другое: смесь облегчения, странной благодарности и той самой острой наблюдательности, которая никак не желала выключаться.

Сегодня не случилось ничего страшного. Никто не умер у нас на глазах, никто не оскорблял и не преследовал. Мы просто ехали. Видели жизнь — суровую, тяжёлую, лишённую магии и лоска, но жизнь. Люди пахали землю, пилили лес, кормили детей, делились последним. В жестокой системе, выстроенной на страхе и силе, существовали вот такие островки тихой, упорной человечности. Не сентиментальной, а практичной. Устал? Отдохни. Голоден? Поешь. Без лишних слов.

Вспомнила вкус похлёбки — тёплый и солёный. Вспомнила глаза маленькой девочки. Вспомнила шершавую, трудовую руку Айлы, протянувшую ревень. И почувствовала, как губы сами растягиваются в улыбку. Слабую, уставшую, но искреннюю. Первую по-настоящему искреннюю улыбку в этой новой, жестокой стране. Она не была улыбкой счастья. Она была улыбкой передышки — признанием, что даже здесь, среди грязи, страха и насилия, можно найти ночь покоя и чужую, не требующую ничего взамен, доброту.

Закрыла глаза, и на этот раз сон накрыл мгновенно — тёплым, сенным покрывалом. Без снов. Без звуков. Просто абсолютная, заслуженная пустота.

Вокруг царила чернота — бездонная, безмолвная и умиротворяющая, как вода в глубине лесного озера. Никаких образов, никаких звуков — только утопающее в мягкости сена тело и полное отсутствие мыслей. Забвение в его чистейшем виде, редкий дар, который этот жестокий мир выдавал как компенсацию за перенесённые потрясения.

И как всякий драгоценный дар, он был хрупок. Открыла глаза не от толчка и не от звука, а от чувства — леденящего, примитивного ощущения, что не одна. Что на тебя смотрят.

В сеновале было темно, но не совсем. Слабый, пепельный свет ранней зари пробивался сквозь щели в кровле, рисуя на стенах и кучах сена призрачные, полосатые узоры. Воздух всё ещё пах пылью, сухой травой и покоем. Рилет на своём ложе тихо посапывала, повернувшись лицом к стене.

Но взгляд, ещё мутный от сна, сам потянулся в дальний угол сеновала — туда, где тень от массивной стропильной балки была самой густой.

И там, в этой тени, сидел человек.

Сердце в груди не заколотилось. Оно словно замерло, превратившись в ледяной осколок, который медленно прорезал всё нутро. Дыхание перехватило.

Он сидел в кресле. Кресла в сеновале не было. Но оно было там — старое, с высокой спинкой, обитое потёртым, когда-то тёмно-бордовым бархатом. Человек в нём оставался неподвижным, словно изваяние, сливаясь с тенью настолько, что казалось игрой света и воображения. Но на груди, там, где должно биться сердце, слабо поблёскивало пятно — тусклое, серебристое. Оно улавливало ничтожный лучик света и отдавало его холодным, металлическим блеском.

Символ. Значок. Серебряный глаз с расходящимися лучами. Всевидящее око Ловцов Душ Лунной Империи.

Ледяной осколок в груди взорвался, рассыпаясь тысячами игл по всем венам. Инстинкт кричал: «Вскочить! Бежать! Кричать!» Но тело было парализовано — не страхом, а шоком абсолютного, невозможного узнавания. Этого не могло быть. Здесь. В сеновале над хлевом в сердце Авалории, где магия была вне закона, а с ней — и её слуги. Это должна быть галлюцинация. Кощунственный сон наяву.

Не двинулась с места. Лежала на своём мешке с соломой, укрытая потёртым одеялом, и смотрела на эту немую тень. Руки под одеялом медленно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Боль — резкая, ясная. Подтверждение реальности. Но тень не исчезла.

Тишина в сеновале стала звонкой, густой, как смола. Даже храп Рилет куда-то отступил, заглушённый этим звенящим безмолвием. Видела, как в луче света из щели медленно проползала пылинка, вращаясь в воздухе. Различала каждую соломинку в венке над головой.

Тень не шевелилась.

— Кхм-кхм, — звук вырвался сам, звучно и резко, нарушая заколдованную тишину. Демонстративно, почти грубо прокашлялась, желая не столько привлечь внимание, сколько проверить — отзовётся ли мираж на звук.

Отозвался. Тень в кресле шевельнулась. Почти незаметно. Не резко, а плавно, будто просыпаясь ото сна. И на том месте, где должно было быть лицо, появилось движение — бледное пятно кожи изменило контур. Уголки рта поползли вверх.

Он улыбался. Улыбка проявлялась медленно, беззвучно, расползаясь по невидимому лицу, словно трещина по льду. Это не была улыбка радости, облегчения или дружелюбия — хищная улыбка того, кто нашёл. Кто выследил. Кто теперь мог позволить себе роскошь молчаливого торжества. В ней читалось не просто превосходство, а нечто иное — холодное, аналитическое любопытство, как у учёного, рассматривающего редкий, опасный экземпляр под стеклом.

Затем снова двинулся. Плавно, почти лениво, закинул ногу на ногу, скрестив щиколотки. Руки сложились на груди, пальцы сплелись. Откинулся на спинку кресла, и вся поза закричала об одном: абсолютный контроль. Полное, наглое спокойствие. Он был хозяином положения — мог позволить себе расслабиться и наблюдать.

Его правый ботинок, тот, что оказался сверху, начал покачиваться. Ритмично, размеренно, как маятник огромных, невидимых часов. Тик-так. Тик-так. Отсчитывая секунды. Секунды до… чего?

И тут волна дежавю накрыла с такой сокрушительной силой, что физически почувствовала головокружение. Воздух в сеновале вдруг показался знакомым — спёртым, пропахшим не сеном, а дорогими ароматическими маслами и пылью. Грубое одеяло превратилось в шёлковый, но холодный постельный комплект на кровати в комнате прислуги Императорского дворца. А эта тень в кресле…

Всё это уже происходило. Точь-в-точь. После первого суда, после того как меня, униженную, затравленную, с гудящей от несправедливости головой, привели в ту самую комнатушку. Была одна. Или думала, что одна. Пока не ощутила тот же леденящий взгляд из угла. Пока не увидела эту же самую немую, улыбающуюся тень. Тогда это был он. Командир Ловцов Душ, сын Валуа, доверенное лицо Императора, брат убитого кронпринца, брат ещё одного принца… Дамиэна. Мой личный надзиратель. Тот, чьё имя узнала позже.

— Кайл? — слово сорвалось с губ шёпотом, хриплым от неверия. — Это… ты?

Маятник ботинка остановился.

Фигура в кресле резко, но без суеты, поднялась. Выплыла из тени, и слабый свет зари упал на неё. Светлые, почти соломенные волосы, коротко стриженные, с одной непокорной прядью, падающей на высокий, умный лоб. Лицо с резкими, аскетичными чертами и глубоко посаженными глазами. Цвет их не разглядеть в полумраке, но он был знаком — холодный серый, как олово перед дождём. И в этих глазах, даже в этом призрачном видении, светилось всё то же самое. Не злоба палача, не тупое рвение служаки, а старая, въевшаяся в нутро, выжженная боль. Она была его сутью, парадоксально сочетаясь с наглой, расслабленной позой и хищной улыбкой.