Я не удержалась, бросив взгляд на то место, где тогда увели писца, который замер. Теперь там сидел другой — молодой, с тщательно приглаженными волосами, его рука двигалась быстро, почти судорожно. Он писал, не поднимая глаз, и в позе читался такой концентрат страха, что стало физически не по себе. Контроль здесь был абсолютен. И он держался, не обращая внимания на наши маленькие драмы.

Мы свернули в тот самый коридор, который вёл к лабораториям Нилрема. Грубый тёмный базальт, внушавший хоть какое-то почтение к древности и силе, сменился гладкими холодными панелями из серо-стального сплава. Они были отполированы до слепящего в свете матовых светильников блеска и отражали наши искажённые, уставшие лица: моё — бледное, с тёмными кругами под глазами; Каллана — застывшее в маске ледяной концентрации; солдат — чьи отражения казались ещё пустее их самих.

И чёрные стёкла. Листы совершенно чёрного, непроницаемого стекла, вмонтированные в стены через равные промежутки. Они не отражали свет — они поглощали его, создавая слепые мёртвые пятна в блестящей поверхности. Пройти мимо было почти физически неприятно: казалось, из них исходит холод — не температуры, а нечто иное, пустота, вывернутая наизнанку. И чувство взгляда — острого, оценивающего, всевидящего. Я знала, что за этими стёклами кто-то есть. Наблюдает. Изучает. Записывает.

Осколок в кармане отозвался. Не пульсацией и не холодом — лёгким, едва уловимым теплом, быстро сменившимся привычным ледяным прикосновением. Как будто он реагировал на что-то: на скрытую магию, на технологию, на саму атмосферу этого места. На концентрацию контроля, доведённого до уровня, где оно становилось почти осязаемым, физическим явлением. Вынимать его я не стала. Инстинкт самосохранения, обострённый усталостью и страхом, подсказывал: здесь не место для любопытства. Здесь место для покорности.

Каллан шёл впереди, его шаги по мягкому звукопоглощающему покрытию были бесшумны. Он не оглядывался, не проверял, следую ли я. Просто вёл, как человек, знающий свою участь и принимающий её без слов. Правая рука лежала на эфесе меча, не сжимая, а лишь касаясь — привычный, успокаивающий жест. Но я видела напряжение в его плечах, в линии челюсти, сжатой так, что под кожей играли мышцы. Он не хотел сюда возвращаться. Но выбора у него не было. Как и у меня.

И вот мы остановились перед дверью. Той самой — без ручки, таблички, каких-либо признаков, просто гладкая металлическая поверхность, сливавшаяся со стеной. В прошлый раз её открыл проводник, приложив ладонь к определённому месту. Сейчас проводника не было. Только мы, холодный металл и чувство неловкого ожидания.

Я стояла, глядя на эту дверь, чувствуя, как усталость накатывает новой волной, смешиваясь с глухим раздражением. Всё здесь было устроено так, чтобы лишить последних крупиц контроля. Даже дверь нельзя было открыть самому. Нужно было ждать разрешения, когда система соизволит впустить.

И вдруг, движимая необъяснимым порывом — смесью любопытства, вызова и того самого раздражения, — я сделала шаг вперёд. Каллан, стоявший чуть в стороне, не остановил. Он даже не повернул головы, лишь наблюдал краем глаза, лицо оставалось непроницаемым.

Я подняла руку. Пальцы, потрескавшиеся от пыли и солнца, коснулись гладкого холодного металла. Он был идеально ровным, без малейшей щели, без намёка на механизм. Я поводила пальцами по его поверхности, ища хоть какую-то неровность, углубление, температурную аномалию — что угодно, что могло бы быть скрытой кнопкой, сенсором. Движения были медленными, почти неосознанными. Я не надеялась найти что-то. Просто делала — чтобы чувствовать, что хоть что-то могу контролировать в этом мире тотального контроля. Чтобы хоть как-то выразить своё молчаливое сопротивление этой всепоглощающей системе.

Металл под пальцами оставался мёртвым, безжизненным. Никакой реакции. Я уже собиралась отвести руку, чувствуя себя глупо, как вдруг дверь открылась. Не со щелчком и не со скрипом — беззвучно, плавно, уехав в сторону в стене. Как и тогда. Как будто она просто угадала моё намерение. Или как будто кто-то, наблюдая из-за чёрных стёкол, решил, что пора.

Открывшийся проход обдал нас волной знакомого запаха — гремучей смеси раскалённого металла, химикатов, озона и сладковатой медицинской гнили. Запах лаборатории Нилрема. Запах безумия, обёрнутого в форму науки.

Я отступила на шаг, сердце на мгновение замерло. Каллан прошёл мимо, не глядя, и вошёл внутрь. Солдаты последовали за ним синхронно, их серая униформа сливалась с полумраком помещения. Я осталась на пороге на секунду, глядя в открывшийся провал, чувствуя, как холодный, насыщенный странными ароматами воздух обволакивает меня, проникает под одежду, в лёгкие. Потом я сделала шаг вперёд. Переступила порог. Дверь беззвучно закрылась за мной, отрезав последний путь к отступлению.

Внутри всё оставалось таким же, как в прошлый раз. Пространное, высокое помещение, обстановка которого сводила с ума своей противоестественностью. Слева — кузница с массивными станками, тисками, печами, в одной из которых ещё тлели угли, отбрасывая багровые отсветы на металлические поверхности. Справа — операционная: столы с ремнями, системы из колб и трубок с цветными жидкостями, медленно перетекавшими из одной в другую с тихим бульканьем. А прямо, до самого потолка, тянулись полки алхимической лаборатории, уставленные склянками, ретортами, весами и дистилляторами; в некоторых из них что-то кипело, испуская лёгкий пар.

И повсюду на стенах висели чертежи — схемы, испещрённые цифрами, линиями, угловатыми символами, лишёнными изящества, похожими на инструкции по сборке или разборке. Но теперь я разглядела в них нечто большее: схемы человеческих тел с вписанными кристаллическими структурами, диаграммы, показывающие, как серебряные нити должны пронизывать нервную систему, графики с пометками «эмоциональный шум», «когнитивная чистота», «уровень подчинения».

И в центре этого безумия, спиной к нам, стоял он. Нилрем.

Он не повернулся сразу, поглощённый работой. В свете холодных ярких ламп, встроенных в потолок, его серая мантия казалась саваном. Латунные наручи на руках, от запястий до локтей, покрытые угловатыми, лишёнными изящества рунами, испускали тусклое искрящееся свечение — будто по металлу пробегал невидимый ток, питающий холодный разум. На носу сидели очки с линзами разной толщины, искажавшие пронзительные глаза, делая их ещё больше и бездушнее.

Он что-то делал на столе. Не над человеком — над чем-то, лишь отдалённо напоминавшим его: металлическим каркасом, оплетённым пучками проводов, имитирующих сухожилия, и тусклыми геометрическими кристаллами на месте основных органов. Он паял что-то, тонкий дымок олова поднимался в воздух, смешиваясь со сладковатым запахом формалина. Звук паяльника — тихое назойливое жужжание — был единственным, что нарушало гнетущую тишину. Да, это определённо не было магией в привычном понимании обитателей этого мира.

Мы стояли на пороге: Каллан впереди, я чуть сзади, солдаты — серые безликие тени — выстроились позади. Ждали. Я чувствовала, как холод лаборатории проникает под плащ, цепляется за кожу, смешиваясь с липким потом и дорожной пылью. Усталость давила на веки, но мозг, разбуженный адреналином и страхом, работал с лихорадочной ясностью.

Нилрем закончил пайку, отложил инструмент с лёгким металлическим стуком и только тогда медленно, почти неохотясь, обернулся. Его лицо — острое, умное, с высоким лбом и тонкими бескровными губами — не выражало ни удивления, ни интереса. Он смотрел на нас, как на явление, запланированное в его расписании.

— Ааа, вот и вы, — произнёс он, и голос звучал не как приветствие, а как констатация факта. В нём не было ни капли тепла или даже простой вежливости. Взгляд скользнул к Каллану, затем к солдатам; глаза, увеличенные линзами очков, быстро пробежались по их серым фигурам. — Вижу, всё получилось.

Он сделал шаг вперёд — движения резкие, угловатые, лишённые плавности живого существа. Подошёл к солдатам и начал осматривать их, как мясник тушу. Поднял руку одного, проверил подвижность суставов, заглянул в пустые глаза, почти прижавшись к лицу. Солдат не реагировал, стоял как манекен.