Я посмотрела на его лицо, на линию шрама, на спокойные голубые глаза. Хотелось сказать «не смей». Хотелось потребовать, чтобы он пообещал, что не сделает ничего подобного. И именно в этот момент я поняла, насколько легко забота надевает форму контроля, если достаточно испугаться.

— Ты спрашиваешь разрешения?

— Нет.

Ответ был мгновенным.

— Тогда что?

— Если я это сделаю… останешься рядом?

Не «остановишь». Не «спасёшь». Просто останешься.

Я не успела ответить.

В дальнем конце двора щёлкнул засов.

Брут повернул голову.

А сверху, за металлической решёткой галереи, загорелся свет.

Нилрем выглядел так, будто пришёл не на засаду, а на проверку оборудования.

Он стоял за толстой железной решёткой второго этажа, в нескольких шагах от освещённой двери. Очки блеснули в свете ламп. Рядом находились двое служащих с папками и тот самый короткий металлический жезл с синим кристаллом, который Каллан когда-то вернул в Карн-Думе.

У меня внутри всё сжалось.

Не догадка. Не попытка привязать старый приказ к новой беде. Нилрем был здесь. Смотрел сам.

— Добрый вечер, сэр де Верн, — произнёс он.

Брут дёрнул цепь. Железная скоба звякнула.

Каллан вышел из бокового прохода прежде, чем я успела его остановить. Не к Бруту — на открытую часть двора, чтобы Нилрем видел его полностью.

— Отпусти его.

— Его? — Нилрем перевёл взгляд на Брута, будто только сейчас вспомнил о его существовании. — Ах, сто восемьдесят первый. Очень достойный экземпляр. Но сегодня он действительно вторичен.

Слово «экземпляр» прозвучало почти ласково.

Я осталась у стены и заставила себя смотреть не на Нилрема, а на пространство. Две двери. Верхняя галерея. Ворота за Брутом. Боковой проход, через который вошли мы. Ни одного открытого выхода. Рокси должна быть снаружи, у верхних окон. Если всё сделано правильно, она уже поняла, что двор закрыли.

— Ты знал, что я приду, — сказал Каллан.

— Я рассчитывал на вашу предсказуемую неспособность оставить знакомого человека в беде. Очень полезное качество. Плохо совместимо со службой, зато прекрасно работает как приманка.

Мне захотелось выругаться. Не потому, что Нилрем оказался умнее. Потому что он был прав ровно в той части, которую мы сами использовали в плане: Брут был приманкой. Только не для Капитула — для нас.

Нилрем взял жезл.

— Вы были неудобной переменной ещё в Карн-Думе, сэр де Верн. Теперь, когда вы решили ходить по моим служебным дворам и задавать вопросы, переменную пора исключить. Но выбрасывать хороший материал нерационально.

— Ты всё ещё говоришь о людях как о железе, — сказал Каллан.

— Железо, по крайней мере, редко обижается на точную классификацию.

Он поднял жезл.

Из четырёх дверей одновременно вышли серые фигуры.

Я насчитала двенадцать.

На секунду мозг попытался сделать то, что всегда делал в опасности: превратить ужас в признаки. Рост разный. Телосложение разное. Значит, не отбор по единому физическому шаблону. Одинаковая серая форма без гербов. Короткие клинки, дубинки, два копья. Движения не идеально синхронные, как у восьми солдат в Карн-Думе, — быстрее, живее, менее механические. Улучшение или просто другая группа. На шее ближайшего виднелись две параллельные белые полосы старых шрамов.

Человек. Не пустая кукла. Тело с историей.

— Условие испытания простое, — сказал Нилрем. — Сэр де Верн должен остаться жив. Остальные ограничения меня не интересуют.

Он опустил жезл.

— Взять.

Первый солдат атаковал Каллана без предупреждения.

Клинок скользнул по его наплечнику, второй удар пришёлся снизу. Каллан отбил, шагнул в сторону и локтем сломал противнику нос. Тот даже не отшатнулся как следует — только качнулся, кровь потекла по губам, а рука уже снова поднимала оружие.

Брут рванул цепь.

Металл выдержал.

— Ключ! — крикнул он.

Я увидела связку на поясе служащего у дальней двери. Между мной и им были трое серых.

Плохой маршрут.

Каллан встретил двоих одновременно. Обычно он экономил движение: ничего лишнего, удар туда, где он нужен, шаг ровно настолько, чтобы чужой клинок прошёл мимо. Сейчас противники не давали ему пространства. Один принимал удар на себя, второй входил в образовавшуюся щель, третий перекрывал отход. Они работали не как двенадцать бойцов. Как один механизм с двенадцатью телами.

И этот механизм уже знал, как дерётся Каллан.

— Они обучены под тебя! — крикнула я.

Он услышал. По тому, как изменил стойку, поняла — вывод принял. Не факт, что это было специально под него, но атакующие явно знали его привычки: уход вправо после низкого блока, короткий разворот корпуса перед рубящим, стремление закрывать собой тех, кто сзади.

Последнее они использовали сразу.

Один из солдат метнулся ко мне.

Каллан перехватил его, подставившись под копьё второго. Наконечник пробил кольчугу ниже рёбер и вошёл глубже, чем мне хотелось видеть. Каллан выдохнул сквозь зубы, перехватил древко и сломал его ударом о колено. Кровь быстро потемнила ткань на боку.

— Не закрывай меня! — крикнула я.

Он бросил взгляд. На одно мгновение — злой, почти яростный.

Хорошо. Пусть злится. Если услышал правило, значит, пока внутри тот человек, с которым я говорила пять минут назад.

Я отступила к ящикам, не пытаясь изображать из себя бойца, которого из меня всё равно не было. Нож в руке годился для последнего метра, а мне нужен был ключ. Служащий у двери попятился, прижимая связку к боку. Я швырнула в него первый попавшийся деревянный брусок. Попала не в голову, а в плечо. Он дёрнулся. Этого хватило, чтобы Брут снова рванул цепь.

Скоба не порвалась.

Зато кольцо, вбитое в каменную тумбу, вылетело вместе с куском раствора.

Брут уставился на него так, будто сам не ожидал.

Гипотеза о пассивной силе получила ещё одно очень убедительное наблюдение. Записать было некуда.

Он бросился в бой со скованными руками, используя обрывок цепи как гирю. Первый удар пришёлся солдату в висок. Тот рухнул, но двое других сразу навалились на Брута. Один зацепил цепь крюком, второй ударил под колено. Огромное тело пошатнулось.

Каллан уже был ранен дважды. Кроме копья, клинок рассёк предплечье, кровь делала рукоять скользкой. Он убрал ещё одного противника — ударом гарды в висок, затем коленом в горло. Тот упал, захрипел и попытался подняться.

Не мёртвые. Не безразличные к боли. Просто боль для них не отменяла приказ.

Я увидела это на лице женщины, которая шла на меня с короткой дубинкой. Лицо было живым. Слишком живым. В уголке рта дрожала мышца, зрачки сужались от света. На обоих запястьях — старые кольцевые рубцы, ровные, как следы фиксаторов. Под воротом серой куртки тянулся свежий шов, аккуратный, медицинский.

Она не хотела останавливаться. Или не могла.

— Стой! — крикнула я.

Глупость. Но мне нужно было проверить хотя бы это.

Женщина на долю секунды замедлилась.

Только на долю.

Потом дубинка пошла мне в голову.

Я присела, удар пришёлся по краю ящика и расщепил доску. Отлетевшая щепка полоснула щёку. Я ткнула ножом не в горло — в предплечье, туда, где мышца управляла кистью. Лезвие вошло неожиданно легко. Женщина даже не вскрикнула. Дубинка выпала, но левая рука схватила меня за волосы и рванула назад.

Перед глазами вспыхнуло белое.

Я ударила локтем, не попала, попыталась развернуться и увидела над собой другого солдата.

Брут был на колене. Трое держали его цепь, четвёртый бил коротким копьём в плечо, не давая подняться. Каллан находился в пяти шагах и не мог дойти: двое связали его клинками, третий зашёл со спины. Кровь из раны на боку уже стекала по бедру.

Все плохие факты сложились одновременно.

Солдат надо мной поднял меч.

Каллан увидел.

Его лицо изменилось не так, как в храме. Тогда ярость приходила извне, раздувала всё худшее и тащила его за собой. Сейчас он на мгновение стал совершенно спокойным.