Рилет потянулась, зевнула.

— Ладно, на сегодня хватит зрелищ. Пойдём наверх. Завтра рано вставать — и за лошадьми, и, может, удастся с нашими новыми знакомыми договориться.

Поднялись в нашу комнату. Тишина там была густой, давящей. Я села на свою кровать, не раздеваясь. Перед глазами всё ещё стояли картины — точные, выверенные движения Брута, падение тел, равнодушие толпы.

Завтра Рилет попытается подкатить к Бруту и Рокси. И снова придётся играть роль тихой, незаметной кузины Алисы. Но теперь знала, за чем наблюдать. Знала, что за изящными манерами Рокси может скрываться стальной ум стратега. Что за усталым лицом Брута — безжалостная эффективность машины для убийства, напомнившая о Кайле… И эта ситуация дала понять, что сила — единственное, что имеет значение в этом проклятом королевстве.

Погасила свечу и легла в темноте. Снаружи доносился смутный гул из таверны — смех, разговоры, жизнь, которая продолжалась, как ни в чём не бывало. А на камнях под окном лежали двое, чья жизнь эту ночь не пережила. И это тоже было частью порядка. Жестокого, кровавого, но порядка.

Конец четвертой главы.

Сон не приходил. Его украли — не крики или страх, а нечто гораздо более банальное и оттого невыносимо чуждое.

Тишина «Ржавого Якоря» была могильной, но честной. Здесь же, в комнате «Полевого Цветка», она оказалась обманчивой скорлупой, хрупкой и ненадёжной. Стоило сознанию начать сползать в тёплые, липкие объятия забытья, как сквозь тонкую перегородку из потрескавшихся досок пробивался звук. Сперва тихий, приглушённый — сдавленный смешок, похожий на всхлип. Затем — скрип кровати, ритмичный и настойчивый, словно стук колёс по стыкам рельсов. И голоса. Не слова, а звуки. Низкое, хриплое кряхтение, знакомое по уличной схватке, но теперь лишённое агрессии, наполненное иной напряжённостью. И женский стон — не крик и не мольба, а долгий, певучий выдох, полный такой животной, нестыдной страсти, что по коже бежали мурашки.

Брут и Рокси. Всего в паре метров, за дощатой стеной. Они не спали. Они… жили. Стирали с себя кровавый налог вечера самым примитивным и самым действенным способом. Это был не акт любви в том слащавом понимании, что рисовали в романах. Это был ритуал утверждения плоти поверх смерти. Гимн тому, что они ещё живы, ещё сильны, ещё вместе — пока другие остывают на камнях под окном.

Я лежала на спине, уставившись в потолок, где в щель между балками пробивался тусклый лунный свет. Каждый стон, каждый скрип впивался в сознание острыми крючками — отвратительно и завораживающе одновременно. В Лунной Империи секс был частью придворного танца: выверенным, изящным, полным намёков и холодной расчетливости. У Дамиэна он и вовсе становился инструментом контроля — сладким ядом, которым опьянял, чтобы затем ударить вернее. А здесь, за стеной, царила грубая, шумная, лишённая всякой поэзии честность. Они просто брали своё — так же, как Брут взял жизнь у тех двоих.

Рилет на соседней кровати похрапывала, зарывшись лицом в подушку. Её сон был сном камня — глубоким, беспробудным, непробиваемым. Умение отключаться полностью — ещё один навык выживания, которого мне так недоставало.

Ночь растягивалась в бесконечную череду звуков и тягучих пауз. Ворочалась, пыталась заткнуть уши уголком одеяла, считала трещины на потолке. Мысли путались, сплетая окровавленный меч, жёлтую улыбку Наруйса и тихий голос Рокси — «Дорогой, не надо» — со стонами за стеной, сливаясь в чудовищный коктейль из насилия и жизни. Вот она, суть Авалории. Грязь и чистота, смерть и плоть — всё в одном флаконе, без разделения.

Под утро, когда за окном посветлело, а из-за стены наконец воцарилась тишина, измождённое сознание отпустило поводья и провалилось в чёрную, беззвучную яму — туда, где не было ни кошмаров, ни реальности.

Казалось, прошла всего секунда.

— Кузиина, вставай давай!

Голос пробился сквозь толщу небытия, словно топор сквозь лёд. Резкий, не терпящий возражений. Что-то твёрдое ткнулось в бок.

Вскочила, ещё не понимая, где я и кто. Сердце колотилось, в глазах от резкого света стояли белые круги. Рилет стояла над кроватью уже одетая, с собранным рюкзаком за плечами. Её лицо казалось свежим, глаза — ясными, будто проспала не несколько часов, а целую вечность.

— Рыцарь со своей бабой уже собираются отчаливать, — бросила она, сунув в руки грубо вырезанную деревянную расчёску. — Причешись и мигом вниз! Шанс упускать нельзя!

Она выскочила из комнаты, оставив меня в полумраке с бешено стучащим сердцем. Тупая боль пульсировала в висках, всё тело ломило, будто всю ночь молотили цепом. Послушно провела расчёской по волосам, сдирая спутанные пряди. Отражение в мутной воде кувшина показало осунувшееся лицо с синяками под глазами…

Быстро поправила одежду, накинула плащ, захватила пожитки и, почти не чувствуя ног, спустилась вниз.

В зале царила утренняя тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине и мерным постукиванием ножа по разделочной доске из-за приоткрытой двери на кухню. Воздух пах дымом, свежим хлебом и… лошадьми. Резкий запах навоза и кожи.

Их было видно через открытую дверь во двор. Брут, уже в нагруднике и с мечом за спиной, проверял подпругу у крупной костистой гнедой лошади. Движения оставались такими же методичными, как вчера за ужином. Рокси стояла рядом, одетая в свежее тёмно-зелёное платье, волосы аккуратно убраны под простой капюшон. Она смотрела не на Брута, а на вторую лошадь — вороную, более стройную, уже навьюченную парой компактных, но вместительных сумок. Её поза была спокойной, но в каждом мускуле читалась готовность к движению.

Рилет уже была во дворе, в двух шагах от них, и я услышала окончание её тирады:

— …ведь по одному тракту движемся! И компания веселее, и безопаснее. Нас же всего двое, хрупких девиц, а в дороге, сами знаете…

Брут даже не обернулся, продолжая возиться со стременем. Отшивать явно было не его задачей — этим занималась Рокси.

Она медленно повернула голову к Рилет. Лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читалась не враждебность, а та самая проницательная, уставшая ясность, которая была у всех местных. Она видела Рилет насквозь — весь расчёт, натиск, искусственную болтливость.

— Ваша забота тронула, мадемуазель Склоур, — голос Рокси звучал низко и приятно, но был абсолютно лишён тепла. — Однако предпочитаем путешествовать в одиночестве. Меньше внимания, меньше обязательств.

— О, да какие обязательства! — Рилет всплеснула руками, изображая лёгкое недоумение. — Мы просто составим компанию! Поможем чем можем! Я, например, отлично торгуюсь и знаю, где на тракте можно сносно поесть, а не отраву жевать. А моя кузина… — кивнула в мою сторону, и я замерла на пороге, чувствуя себя выставленной на всеобщее обозрение, — …она тихая, незаметная, не обременит.

Рокси перевела взгляд на меня. Её глаза скользнули по фигуре, задержались на лице. Любопытства в них не было — лишь холодный, быстрый анализ. Увидела усталость, нервное напряжение, чужеродность. И, кажется, разглядела ту самую настороженность наблюдателя, скрыть которую полностью не удавалось.

— Вижу, — просто сказала она, и слово прозвучало как приговор. — Тем более. Большая компания привлекает лишние взгляды. А нам это не нужно.

Её тон не оставлял пространства для манёвра. Диалог был окончен.

Рилет, однако, не сдавалась. Была как река, обтекающая скалу, — тактика менялась на ходу.

— Понимаю, понимаю! Конфиденциальность! — понизила голос, делая шаг ближе. — Может, тогда просто совет? По слухам, на участке до Карн-Дума участились нападения на путников. Говорят, не просто разбойники, а… — голос упал до многозначительного шёпота, — …те, кто симпатизирует старым порядкам. Маголюбы. Может, вместе было бы надёжнее?

Ход оказался тонким. Игра на потенциальной уязвимости. Брут наконец оторвался от лошади и бросил на Рилет тяжёлый, оценивающий взгляд. В каменном лице что-то дрогнуло — не страх, а скорее раздражение.