Она замолчала, и тишина на поляне сделалась такой густой, такой осязаемой, что, казалось, её можно резать ножом. Я слышала, как тяжело, прерывисто дышит Рилет, как скрипит кожа перчаток Каллана, сжатых в кулаки. Ветроцветка говорила, и в каждом слове была боль — боль существа, пережившего гибель своего мира.

— Я одна из немногих, кто ещё может принимать форму, — сказала она, снова поднимая на нас бездонные, росистые глаза. — Прилетаю сюда, к Главному Древу, когда могу. Тайком. Потому что это место помнит меня — помнит ещё ребёнком, ещё бескрылым ростком, только проклюнувшимся из земли. Здесь моя сила, здесь моя память, здесь всё, что у меня осталось.

Каллан, всё это время молчавший, сделал шаг вперёд. Лицо его было мрачным — я видела, как ходят желваки на скулах, как побелели костяшки на рукояти меча, который он сжимал, словно хотел раздавить.

— Леди Ветроцветка, — произнёс он хриплым от напряжения голосом, — я... я не могу говорить от имени Короны. Не имею права. Но я здесь, перед вами, и я служу этой Короне, выполнял приказы, которые... — Он запнулся, и я увидела, с каким трудом даётся каждое слово. — Можно ли как-то помочь? Вам, вашим сёстрам, этому месту?

Ветроцветка посмотрела на него долгим, проницательным взглядом, и в глубине её глаз на мгновение промелькнула тень — та самая, что я так хорошо знала. Тень, которую она, казалось, заметила и в нём. Она видела то, что сидело внутри, — видела ясно, отчётливо, может быть, даже лучше, чем я через свой Осколок. Но ничего не сказала. Лишь медленно, печально покачала головой.

— Помочь? — переспросила она, и в голосе прозвучала горькая усмешка. — Боюсь, рыцарь, вы опоздали на много лет. Магия Авалории угасает — не умерла, нет, магия не может умереть, — но истончается, медленно, мучительно, как старый израненный зверь, загнанный в угол и истекающий кровью.

Она повела рукой, и воздух вокруг заколебался, зарябил, как вода от брошенного камня.

— Те, кто сейчас бунтует против вашего короля, — продолжала Ветроцветка, и голос стал жёстче, — те, кто называет себя «ковенами», «возрождёнными», «свободными магами», — они не герои, а лишь неумелые дети, играющие с огнём, которого не понимают. Они тратят магию, не восполняя её, насилуют землю, калечат саму ткань мироздания своими грубыми, непродуманными ритуалами, и их действия лишь ускоряют гибель того, что они так яростно пытаются спасти.

Она замолчала, переводя дыхание, и взгляд снова остановился на Каллане — на этот раз дольше, пристальнее, и в нём читался вопрос, не заданный вслух, но понятый мною без слов. «Ты. Ты носишь в себе тьму — древнюю, страшную, голодную. Знаешь ли ты, что эта тьма тоже часть магии, часть того, что сейчас погибает? И знаешь ли, что будет, когда она, загнанная в угол, решит, что терять больше нечего?»

Каллан отвёл глаза. Желваки на скулах заходили ходуном, но он не сказал ни слова. И тогда Ветроцветка, словно приняв какое-то решение, повернулась к Древу — подплыла, нет, протекла сквозь воздух, как струйка тумана, — и нежно, почти благоговейно коснулась тёплой, пульсирующей коры тонкими, полупрозрачными пальцами.

В тот же миг мир наполнился музыкой. Древо издало аккорд — такой чистый, такой светлый, такой пронзительно-прекрасный, что у меня подкосились ноги. Я не слышала ничего подобного в жизни. Это был звук, в котором слились воедино колыбельная матери и первый крик новорождённого, смех влюблённых и тихий, умиротворённый вздох умирающего старика, завершившего свой путь, — звук самой жизни, хрупкой, мимолётной и бесконечно драгоценной. К глазам подступили горячие, жгучие слёзы, и я не пыталась их сдержать. Рядом, слева от меня, Рилет судорожно всхлипнула.

Ветроцветка оторвала руку от ствола и повернулась к нам. Теперь её лицо светилось тихой, печальной радостью.

— Вот, — прошептала она, и голос дрожал, как натянутая струна. — Вот так он пел — каждый день, каждую ночь. Наши песни, наши танцы, ваши молитвы — всё сплеталось в одну бесконечную, прекрасную мелодию. И когда вы вошли сюда, когда ваши шаги зазвучали музыкой, а сердца — ритмом, я... я вспомнила. Вспомнила, каково это — быть живой. По-настоящему живой.

Она посмотрела на нас, и по призрачной щеке скатилась слеза — чистая, светящаяся, как капля жидкого янтаря.

— Спасибо вам, путники, — сказала она просто. — За музыку ваших душ. За то, что напомнили мне о том, что я уже почти забыла. Вы не враги этому Лесу — вы гости. Желанные гости. И возможно... возможно, в вас самих есть то, что заставит магию этой забытой, кровоточащей страны не умирать, а возродиться. Я не знаю как, не знаю когда, но я чувствую это. Здесь...

Она прижала ладонь к груди.

— И здесь. — Ветроцветка указала на Главное Древо. — Оно тоже это чувствует.

Она замолчала, и тишина, повисшая на поляне, была наполнена не горем, а тихой, торжественной надеждой. А потом фея сделала то, чего я никак не ожидала: протянула тонкую, светящуюся руку к одной из ветвей — туда, где на конце серебристого побега висели крошечные, похожие на застывшие капли смолы плоды, — и осторожно, почти нежно отломила один из них. Крошечный светящийся листик, застывший в вечном янтаре, тёплый и пульсирующий в такт непостижимому ритму.

А затем повернулась ко мне.

— Алиса, — произнесла она, и моё имя в её устах прозвучало как музыка, — я вижу тебя. Вижу, что ты — другая, не принадлежишь этому миру, и в тебе нет магии. Но, быть может, именно поэтому ты единственная, кто сможет воспользоваться этим даром правильно. Возьми.

Я протянула дрожащую руку. Листик лёг на ладонь, и я почувствовала его тепло — удивительное, живое, родное. Он пульсировал в такт моему сердцу. Или это сердце забилось в такт его пульсу?

— Это поможет вам в час величайшей нужды, — прошептала Ветроцветка. — Но не спрашивай как. Я не дам подсказки. Это будет... сюрпризом.

На её губах промелькнула лёгкая, почти озорная улыбка — отблеск той юной, беззаботной феи, какой она была когда-то, много веков назад. А затем Ветроцветка начала таять: фигура, сотканная из тумана и света, медленно растворялась в воздухе, возвращаясь обратно в Древо, в корни, в землю, в ту долгую, глубокую спячку, из которой она вырвалась лишь на краткий миг, чтобы поприветствовать нас. Последним, что исчезло, были глаза — две бездонные капли росы, полные вековой мудрости и тихой, бесконечной печали.

И мы остались одни. На поляне, в сердце Поющего Леса, под сенью Главного Древа, застывшего в ожидании своего возрождения. Я стояла, сжимая в кулаке крошечный тёплый листик, и чувствовала, как по щекам всё ещё текут слёзы — печали, надежды и странного, необъяснимого счастья, перемешанные в один солёный, обжигающий коктейль.

Рядом, тихо, почти беззвучно, плакала Рилет. Она не стеснялась слёз — просто стояла и смотрела на место, где только что была фея, и из глаз катились крупные, прозрачные капли, оставляя светлые дорожки на пыльном, уставшем лице. Я никогда не видела её такой — никогда, — и это зрелище тронуло до глубины души.

Каллан стоял в стороне, и лицо его снова было маской, но я видела, как блестят глаза — ледяные, голубые, но впервые за долгое время не пустые, а наполненные жизнью, чувством, болью. Он не плакал — не мог себе этого позволить, — но я знала: слова феи задели за живое сильнее любого меча.

Я разжала ладонь и посмотрела на подарок Ветроцветки. Крошечный светящийся листик лежал на ладони — тёплый, живой, пульсирующий в такт сердцу. В нём была заключена капля древней, угасающей магии этого Леса — магии, которая когда-то была частью мира, но теперь, как и его феи, как и его духи, доживала последние мгновения. И эта капля теперь была у меня — у той, в ком магии не было вовсе.

— Ну что ж, — раздался за спиной хриплый, дрожащий голос Рилет. Она вытерла слёзы рукавом и шмыгнула носом. Голос всё ещё дрожал, но в нём уже слышались знакомые боевые нотки. — Всё это, конечно, очень мило, я так считаю... — Тут же замолчала и отвела взгляд.

Мы стояли втроём у подножия Главного Древа — три крошечные, потерянные фигурки на фоне исполинского, уходящего в вечность ствола, — и каждый переживал случившееся по-своему, глубоко внутри, в тех потаённых уголках души, куда редко пускают даже самых близких.