Тёмных магов вешали первыми. Они поднимались на помост без помощи; один даже что-то прошептал перед тем, как петля затянулась, — и на его лице застыла странная, торжествующая улыбка. Их чёрные ауры в Осколке не исчезли со смертью, а будто растворились в воздухе, оставив после себя лишь холодное, неприятное ощущение.

Потом пришла очередь невинных. Молодой парень забился в истерике, его пришлось тащить силой. Женщина молилась, её голос, полный животного ужаса, нёсся над замершей площадью. Толпа молчала. Ни возмущения, ни одобрения — лишь тихий, коллективный выдох ужаса и облегчения, что не они.

Я не могла оторвать глаз. Это была пытка, но я должна была видеть. Видеть.

Я смотрела на Каллана. Он стоял неподвижно, лицо — маска из гранита. Но я видела мельчайшие детали: как вздрагивала мышца на его скуле, как пальцы правой руки, лежащей на эфесе меча, белели от силы сжатия. Он смотрел не на ужас на эшафоте. Его взгляд, полный той самой ледяной ярости, был прикован к балкону ратуши — к тем, кто отдавал приказы, кто управлял этим обезумевшим театром.

И тогда, сквозь гул толпы, полный сдавленных всхлипов и мерного скрипа верёвок, я услышала его. Шёпот был настолько тихим, что, казалось, рождался не в горле, а прямо в его груди, там, где пульсировало ледяное сердце. Шёпот, полный нечеловеческого ужаса, глубочайшего отчаяния и… горького узнавания.

— Арториус… — прошептал он, и в этом имени звучала не ненависть, а нечто пострашнее — горечь разочарования, почти сыновья или отцовская скорбь. — Что же ты наделал? Это уже не очищение… Это… обезумевший механизм… Пожирающий сам себя…

Эти слова прозвучали как гром среди ясного неба. Они оказались ключом. Каллан де Верн не просто понимал природу этого кошмарного «порядка» — он знал того, кто его создал. Короля Арториуса. И его ужасал не столько акт жестокости, сколько масштаб катастрофы, чудовищное перерождение идеи, в которую он, возможно, когда-то верил. Он видел суть: не справедливый суд и не защиту королевства, а механизм. Бесчувственный, бездушный, вышедший из-под контроля и теперь требующий всё новых жертв для поддержания собственного существования. И он, Каллан, со своим пленённым светом и прикованной тенью, был частью этой машины. Или её заложником.

Последнее тело перестало дёргаться. На площади воцарилась тягостная, давящая тишина, нарушаемая лишь карканьем ворон, уже круживших наверху. Чиновники на балконе кивнули друг другу и скрылись внутри. Стража начала рассеивать толпу — не грубо, но настойчиво. Пора расходиться. Шоу окончено. Урок усвоен.

Мы позволили потоку людей унести нас от эшафота, от чёрного помоста с тёмными силуэтами на фоне серого неба. Молчание между нами троими было густым, значимым, как смола. Каждый нёс своё знание: Рилет — груз долга и необходимость шпионажа; я — ужас истины, открытой Осколком; Каллан — бремя своего страшного секрета и понимание того, кто стоит за всем этим кошмаром.

На обратном пути, пробираясь уже по знакомым, но не ставшим от этого менее враждебными улицам, я украдкой направила Осколок на одного из стражников, рассеивающих толпу. И узнала его. Это был тот самый, с продавленным с одной стороны шлемом, что вёл группу «пустых» мимо «Ржавого Шлема». В отражении он тоже был големом, глиняной куклой. Но от его затылка, сквозь каску, тянулась тонкая, серебряная нить. Она уходила вверх, не к ратуше, а дальше, в сторону цитадели — огромного, мрачного замка, нависавшего над городом с самой высокой точки. Капитула. Нить наблюдателя. Разум не свой. Сигнал.

Кто-то или что-то в той цитадели смотрело его глазами, управляло его глиняными руками.

Картина окончательно сложилась в единое, ужасающее целое: город был не просто тюрьмой. Он был гигантской, живой паутиной, где часть жителей оставалась пепельными марионетками, другие — глиняными солдатами, а настоящие кукловоды прятались за стенами цитадели.

Мы добрели до «Ржавого Шлема», и само здание теперь казалось не укрытием, а очередной, более тесной ловушкой. В прихожей, в полумраке, на скрипучем стуле восседал хозяин. Он что-то жевал, не глядя на нас, глаза его были устремлены в пустоту угла.

— Вас… спрашивали, — пробормотал он голосом, таким же безжизненным, как у тех «пустых». — Два человека. Из Капитула. Одежда… важная. Велели передать.

Он сделал паузу, сглотнув. — Рыцарю де Верну явиться утром. Для… беседы о потерянном караване. Явка обязательна. Девушек… — его взгляд скользнул по нам без тени любопытства или сочувствия, — опциональна. Но… рекомендована.

Он снова уставился в угол, его миссия была выполнена. Мы застыли в узком коридоре, где воздух казался спёртым до предела.

Дверь в нашу комнату закрылась за нами с тихим, но окончательным щелчком. Рилет прислонилась к ней спиной, будто пытаясь удержать весь внешний мир за этой деревянной преградой. Лицо её, обычно такое живое, стало серым и усталым.

— Вот и всё, — прошептала она, и в голосе не осталось привычной бравады. — Капкан захлопнулся. Даже выбирать не дали.

Каллан стоял у замурованного окна, его профиль вырисовывался на фоне узкой полоски света из щели. Он был неподвижен, но в этой неподвижности чувствовалось напряжение огромной, сдерживаемой силы.

— Я должен был явиться туда сегодня, — сказал он тихо, не оборачиваясь. Голос звучал устало, но без сожалений. — Как только моё имя внесли в списки у ворот. Вот они и зашевелились. Извиняюсь, что вас это задело.

Он сделал паузу, и тишина стала ещё гуще.

— «Беседа» в Капитуле… это может быть опасно. Для всех. Они будут задавать вопросы. Про караван. Про разбойников. Про спутников. Да много про что.

Он повернулся, и в полумраке комнаты его голубые глаза горели тем самым ледяным, внутренним светом, что я видела в Осколке, — не отражённым, а исходящим из самой глубины. Из той самой треснувшей, сияющей сущности, заточенной в его груди.

— Ничего страшного, наш доблестный рыцарь, — вдруг произнесла Рилет, и в её голосе вновь зазвучали знакомые, деловые нотки. Она оттолкнулась от двери, и на лице появилась кривая, но решительная улыбка. — Так уж вышло, что нам тоже нужно в Капитул. По своим делам. Так что всё хорошо и удачно сложилось, я так считаю. Одна дорога, одна цель. Вместе веселее, да и безопаснее.

Она смотрела на Каллана, и во взгляде читался не страх, а холодный расчёт. Капитул был ловушкой, но и возможностью — выполнить поручение Силеруса, раздобыть денег, а возможно, узнать что-то, что поможет разорвать её собственные цепи. Она снова превращалась в бойца, адаптирующегося к полю битвы.

Каллан изучающе смотрел на неё, затем медленно перевёл взгляд на меня. Я встретила его ледяные глаза — и в этот миг я не была робкой кузиной Алисой. Я была той, кто видел его истинную суть. И он, кажется, почувствовал это. В его взгляде мелькнуло не понимание, но смутное осознание, что в этой тихой девушке скрывается нечто… иное.

Я опустила глаза, пряча свою тайну. В кармане лежал холодный Осколок, обнажавший кошмарную правду города и его обитателей. Передо мной стоял рыцарь с сердцем из света и тьмы, скованным цепями неведомого заточения. Над нами нависал город-тюрьма, управляемый обезумевшим механизмом короля, которого Каллан знал и, судя по всему, когда-то уважал. А завтра нас ждала встреча со служителями этого механизма — в Капитуле, самом сердце контроля и интриг Карн-Дума.

Конец седьмой главы.

Я открыла глаза в темноте, еще не рассеянной утренней зарей. Потолок «Ржавого Шлема» низко нависал над кроватью; черные балки проступали из мрака, словно ребра гигантского доисторического зверя, поглотившего нас ночью. Воздух в комнате был густым, пропитанным запахом страха всех, кто когда-либо искал здесь временное убежище. Но всё это оставалось лишь фоном, далеким и незначительным по сравнению с тем, что жгло мне бок сквозь тонкую ткань простыни.