Рилет уже вела Гнидку из загона, проверяя подпруги. Синие ленты в её волосах ярко выделялись на фоне серого утра. Призрак Кайла, холодное напоминание о мести, ментальный якорь из прошлого — всё отступило на второй план перед лицом этой простой, суровой реальности. Реальности дороги, хлеба, труда и редких, неожиданных моментов человеческой доброты.

Но я знала: тень никуда не делась. Она просто ждала. А пока нужно было сесть на лошадь и двигаться дальше — к Карн-Думу, к виселицам на центральной площади.

Гнидка вышла на дорогу с видом существа, несущего на себе не просто всадников, а тяжесть невысказанных мыслей и скрытых тревог. Прощание с лесопилкой, с её миром упорядоченного труда и простой доброты, осталось позади, словно тёплый сон. Дорога снова приняла нас в свои объятия — пыльные, ухабистые, бесконечные.

Рилет, сидевшая впереди, казалось, сбросила с себя утреннюю мягкость вместе с синими лентами, что теперь развевались у неё на груди, привязанные к лямке сумки. Она оживилась, голос зазвучал с привычной деловой прытью, выстраивая в воздухе планы, словно карточный домик.

— В Карн-Думе, я так считаю, главное — не лезть на рожон, — говорила она, ловко управляя Гнидкой, чтобы объехать особенно глубокую колею. — Там теперь, после этих… ну, ты слышала, атмосфера — держись за штаны. Стража на каждом углу, смотрят на всех, как на потенциальных колдунов. Но рынок! О, кузина, рынок там — это не то что в порту. Там можно найти всё. Ну, почти всё. Если знать, куда смотреть и как говорить. Я слышала, там одна бабка в переулке у Западных ворот продаёт травы такие, что… в общем, не легальные они, но очень полезные. Нам бы прикупить чего для дороги. И, может, одежду получше. В столицу в таких лохмотьях не сунешься.

Слушала её вполуха, кивая в нужных местах. Внимание было приковано к меняющемуся пейзажу. Восточно-Авалорская Равнина раскрывалась перед нами во всём своём масштабе и противоречии. Чёткая, почти математическая геометрия полей, поделённых каналами, начала постепенно нарушаться. Дорога стала шире, натоптаннее, а по её краям теперь виднелись не только одинокие фермы, но и постоялые дворы побольше, похожие на «Полевой Цветок», но без той аномальной чистоты. Движение оживилось.

Встречные и попутные потоки стали гуще. Обогнали несколько медленных, скрипучих повозок, гружённых мешками с зерном или бочками. Возницы, сидевшие на облучках, смотрели на нас усталыми, равнодушными глазами. Встретили группу всадников — не рыцарей, а зажиточных фермеров или мелких торговцев, судя по одежде и добротным, но не воинственным сёдлам. Они ехали бодро, переговариваясь, и от них пахло дорожной пылью, конским потом и деньгами.

А потом, вдалеке, на гребне низкого холма, я увидела их. Чёткий, жёсткий силуэт против светлого неба — патруль. Пятеро всадников в кольчугах, со щитами, на которых даже отсюда угадывался герб Арториуса. Они стояли неподвижно, наблюдая за дорогой, как хищники, замершие в ожидании. Их присутствие висело в воздухе незримым давлением, изменяя самую атмосферу пути. Не безопасность, а надзор. Контроль.

— Видишь? — понизила голос Рилет, слегка обернувшись. — Уже тут. Говорю же, город на взводе. После казней король, видимо, решил, что на Равнине слишком вольготно. Теперь шаг влево, шаг вправо — и тебя могут записать в «симпатизанты старых порядков».

Её слова нашли жуткое подтверждение меньше чем через час. Дорога пошла на подъём, и, выехав на очередной пригорок, мы увидели впереди медленно движущуюся нам навстречу группу. Но это не были путники или торговцы.

Шли они пешком — человек десять, может, двенадцать. Мужчины и женщины разного возраста. Одежда грязная, порванная, но по крою не нищенская, даже местами хорошая, городская. Теперь это не имело значения. Их руки были скованы за спинами тяжёлой, тёмной цепью, которая звенела на каждом шагу, отсчитывая мерный, похоронный ритм. Кандалы. На шеях у некоторых — деревянные колодки. Лица опущены, плечи сгорблены под тяжестью не только железа, но и безысходности. По бокам шли конные стражники — не патруль, а настоящая охрана, с зазубренными алебардами на плечах и жёсткими, безэмоциональными лицами.

Притормозили, пропуская эту мрачную процессию. Гнидка фыркнула, почуяв напряжение. Воздух вокруг казался гуще, холоднее. От них не пахло страхом или потом — лишь отчаянием, глухим, беспросветным, как запах сырой земли в могиле.

— Маголюбы, — прошептала Рилет, и в голосе не было ни жалости, ни злорадства. Лишь констатация. — Или сами маги. Кто их разберёт. Везут из Карн-Дума, теперь — на виселицы. Поди вдоль тракта… украсят, так сказать… Или в каменоломни.

Не могла оторвать от них взгляда. У одной женщины, ещё молодой, из-под грязных волос выглядывала серьга — простая, серебряная, в форме полумесяца. У мужчины средних лет разорванный рукав открывал татуировку — стилизованное солнце. Знаки. Символы чего-то, что теперь стало смертным приговором. Их преступление было не в том, что сделали, а в том, во что верили. Или в том, что за ними заподозрили такую веру.

Процессия прошла мимо, не поднимая глаз. Звон цепей долго преследовал, смешиваясь со стуком копыт Гнидки. Видение Кайла, его призрачная тень, слова о мести — всё это вдруг показалось роскошной, почти интимной драмой. Здесь же, на этой дороге, разыгрывалась драма грубая, массовая, безличная. Здесь просто очищали землю от неугодных. Систематично, без эмоций, как выпалывают сорняки.

И не хотелось становиться частью этого поля — сорняком, которого пока не заметили.

После того зрелища разговоры сами собой угасли. Рилет погрузилась в мысли, её спина передо мной напряглась. Я же продолжала сканировать местность — геометрия полей окончательно распадалась. Дорога, следуя каким-то древним, неведомым тропам, начала петлять, уклоняясь к северу. Съехали с главного пути на одну из боковых троп — и вскоре справа открылась водная гладь: огромная, мутная, бескрайняя. Озеро. Или то, что когда-то им было.

Воздух изменился моментально. Исчезла сухая, пыльная свежесть равнины, её сменила влажная, тяжёлая духота, словно на лицо накинули мокрую тряпку. Пахло не водой, а гнилой тиной, прелыми водорослями, чем-то затхлым и скрытным. Озеро было не синим, а серо-зелёным, матовым, неподвижным. Берега его не имели чётких границ — расползались, как мокрая бумага, переходя в болотистую топь. Камыши, тёмные и безликие, стояли частоколом, скрывая, что творится в их гуще. Изредка между стеблей виднелась чёрная, блестящая от влаги земля или зыбкая, покрытая ряской вода.

Дорога, словно не желая касаться этой топи, шла по самой кромке, на безопасном, но тревожном расстоянии. Тишина здесь была иной — не мирной, а гнетущей, выжидательной. Исчезли привычные звуки дороги: далёкие голоса, скрип телег. Даже птицы, казалось, облетали это место стороной. Изредка раздавался одинокий, скрипучий крик какой-то болотной птицы, от которого по коже бежали мурашки.

Именно в этой тишине инстинкт начал подавать первые тревожные сигналы. Это была не паранойя — чтение местности, как чтение места преступления. Заметила следы. Свежие. Колёса двух, нет, трёх телег, свернувших с основной дороги в сторону камышей, на узкую, почти невидимую тропу. Глубина колёсных борозд говорила о тяжёлом грузе и о том, что проехали они недавно — края ещё не осыпались, в них стояла мутная вода. Потом — сломанная ветка на невысоком кусте у самой дороги. Слом свежий, светлая древесина контрастировала с тёмной корой. Высота — примерно на уровне плеча всадника или того, кто прошёл, неосторожно задев. И тишина. Та самая, подозрительная тишина. В таких местах всегда есть фон — жужжание насекомых, плеск воды, шелест тростника. Здесь же царила пустота, будто всё живое затаилось, замерло, ожидая исхода чего-то.

Рилет, похоже, почувствовала то же самое. Её руки, лежавшие на поводьях, сжались так, что костяшки побелели. Она придержала Гнидку, замедлив шаг. Лошадь, чувствительная к настроению всадников, насторожила уши, зафыркала тихо, нервно.