— Каллан, — я повернулась к нему, и он поднял голову, встретив взгляд. — Я хочу знать не маршрут до столицы и не то, где будем ночевать. Хочу знать, куда мы идём. Не географически. Что такое Авалория на самом деле? Кто управляет страной? Кто на самом деле, не король, а те, кто дёргает за ниточки? Что происходит с магией? Почему инквизиция охотится на магов, а Нилрем спокойно режет людей в подвалах Капитула? И куда ведёт вся эта чертовщина — от идола в храме, разбитого каравана, шахт, Поющего Леса? Что их связывает? И что мы увидим, войдя в столицу?

Я перевела дыхание. Вопросы роились в голове, как осенние мухи, — надоедливые, неотвязные.

Рилет переглянулась с Калланом. В глазах, только что растерянных и обиженных, снова зажёгся привычный азарт — авантюризм, помноженный на острый циничный ум. Она поняла. Она тоже чувствовала: всё это не просто так.

Каллан кивнул. Лицо, обычно такое непроницаемое, стало серьёзным, почти суровым.

— Хорошо, — негромко сказал он. — Но разговор долгий. И понадобится привал. Не здесь, на дороге, где могут услышать. Найдём место — поговорим.

Взгляд перешёл с Рилет на меня, и в ледяных глазах мелькнуло что-то неуловимое. Может быть, уважение. Может быть, облегчение оттого, что больше не нужно прятаться и недоговаривать.

— То, что скажу, может не понравиться, — добавил тихо. — Не героические баллады. Грязь, кровь и предательство. Но если хотите знать правду — узнаете.

Я кивнула, сжав поводья так, что костяшки побелели.

— Мы готовы, — сказала я, хотя уверенности не было. Но когда в шаге от столицы, а за спиной трупы, проклятые руины и мёртвый лес, выбора не остаётся. Либо узнаешь правду, либо она убьёт, когда меньше всего ждёшь.

Каллан кивнул и ускорил шаг, увлекая за собой — туда, где за очередным холмом, в лощине, куда не доносились ветер и чужие уши, можно наконец остановиться и поговорить.

Наш привал у менгира оказался вынужденным: Гнидка, уставшая после долгой дороги, захромала, и Рилет, чертыхаясь сквозь зубы, настояла на остановке. Каллан осмотрел копыто и хмуро заключил, что ничего серьёзного — просто камень застрял, — но лошади нужен отдых, хотя бы на полчаса. Я спрыгнула с седла, чувствуя, как ноют бёдра и затекает поясница. Непривычка к верховой езде давала о себе знать, и с тоской вспомнились мягкие сиденья питерского метро — такие далёкие и недостижимые.

Место для привала выбрали у обочины, где из земли, покрытой пожухлой травой и редкими островками ярко-зелёного мха, поднимался древний камень. Менгир оказался грубо обработан — человеческая рука угадывалась в сглаженных, почти правильных гранях, — но время, непогода и ветра сделали своё дело, превратив его в нечто неуклюжее, почти природное. Камень напоминал старого сгорбленного стража, которому давно следовало уйти на покой, но долг или привычка удерживали на посту.

Я подошла ближе, разглядывая поверхность. Тёмно-серый, почти чёрный камень испещряли тысячи мелких трещин, в которых скопилась земля и проросли крошечные, почти невидимые стебельки. По бокам, где ветер не так агрессивно выглаживал породу, я разглядела знаки — не те грубые угрожающие руны, что виднелись на вороньем тотеме в подвале храма, а нечто более древнее и плавное. Изогнутые линии, спирали, круги, вписанные друг в друга, словно кто-то пытался изобразить движение небесных тел или течение воды. Знаки почти стёрлись — век за веком, дождь за дождём, — но всё ещё угадывались, если прищуриться и наклонить голову под определённым углом.

— Что это? — спросила я, коснувшись пальцами одной из спиралей. Камень оказался тёплым — прогретым солнцем, несмотря на пасмурный день, — и шершавым, как наждачная бумага.

Каллан, присевший на корточки у Гнидки и проверявший второе копыто, поднял голову.

— Менгир, — ответил коротко. — Такие камни ставили задолго до Авалории. Говорят, отмечали границы священных рощ или места, где магия была особенно сильна. Никто уже не знает точно.

— Знаки странные, — заметила Рилет, подходя ближе и окидывая камень оценивающим взглядом. — Не похожи на те, что в храме. Те руны — злые, агрессивные, даже на вид. А эти... спокойные, будто вырезал не жрец, а философ.

Я кивнула, соглашаясь. В словах Рилет чувствовалась правда: вороньи руны давили, вызывали тошноту, заставляли волоски на руках вставать дыбом. Эти же успокаивали, словно старый забытый язык, который понимаешь не умом, а какой-то более древней частью себя.

— Немые свидетели эпох, — тихо сказала я, отрывая пальцы от камня. — Сколько им лет? Сотня, две сотни?

— Больше, — Каллан поднялся и отряхнул руки. — Гораздо больше. Авалории как королевству — чуть больше сотни лет. До этого здесь были разрозненные феоды под властью магов и шаманов. А эти камни стояли задолго до того, как первый человек назвал себя королём.

Рилет присвистнула, присела на корточки и провела пальцем по одной из спиралей, повторяя мой жест.

— И никто не знает, зачем их ставили? — спросила с любопытством. — Ни хроник, ни легенд?

— Легенд много, — Каллан говорил нехотя, словно каждое слово давалось с трудом. — Но правды не знает никто. Одни говорят: это алтари, где приносили жертвы духам земли. Другие: маяки, отмечающие места, где магия течёт особенно сильно, как вода из родника. Третьи считают, что это тюрьмы для древних сущностей, с которыми не смогли справиться даже маги прошлого.

— А ты во что веришь? — спросила я, глядя на Каллана.

Рыцарь помолчал, потом пожал плечами — в этом жесте я научилась читать не безразличие, а скорее усталую вынужденную осторожность.

— Верю в то, что вижу своими глазами. А вижу камень, который стоит здесь не одну сотню лет и которому плевать на королей, инквизицию и наши проблемы.

Рилет хмыкнула, но спорить не стала.

Расселись на траве, в тени менгира, отбрасывавшего длинную узкую полосу, достававшую почти до края дороги. Гнидка, привязанная к ближайшему кусту, мирно жевала траву, изредка всхрапывая и поводя ушами. Ветер с равнины приносил запах сухой земли и далёкого дыма — столица дышала уже совсем близко, даже здесь, на пустынном тракте.

Каллан сидел, прислонившись спиной к камню; лицо, освещённое скупым серым светом, сделалось задумчивым, почти отстранённым. Рилет устроилась напротив и ковыряла веточкой землю, чертя замысловатые узоры. Я — между ними, чувствуя, как нарастает напряжение: то самое, что предшествует важному разговору, которого все ждут, но никто не решается начать.

— Каллан, — я нарушила тишину первой. — Ты обещал рассказать правду об Авалории. Не обрывками, а целиком. Начни с самого начала. С того, чему учили рыцарей. С официальной истории. А потом мы сами решим, что из этого правда, а что — ложь.

Он поднял глаза. В глубине мелькнуло что-то — удивление, уважение или и то и другое.

— Официальная история, — повторил глухо, как человек, пересказывающий текст, заученный много лет назад и с тех пор не менявшийся. — Хорошо. Если хотите услышать именно это — расскажу.

Каллан помолчал, собираясь с мыслями, и начал:

— Авалория, по хроникам, основана как королевство порядка после долгой кровавой эпохи разрозненных магических земель. До прихода Первого короля — Утрена Светоносного — эти земли делились между десятками мелких княжеств. Каждым управлял колдун, ведьма или маг. Не было закона, суда, справедливости. Сильный отнимал у слабого, слабый заключал сделку с демоном, чтобы стать сильным, — и круг замыкался.

Рыцарь говорил ровно, без интонаций, словно диктовал сводку. От этого монотонного механического голоса становилось не по себе.

— Утрен, будучи сам великим магом — как гласят хроники, — сумел объединить эти земли силой, умом и дипломатией. Создал Святилище — город, позже ставший столицей. Собрал вокруг себя лучших воинов, поклявшихся защищать новый порядок любой ценой. Установил законы, по которым магия не запрещалась, но и не была абсолютной властью: каждый маг должен служить королевству, а не себе, каждый колдун — отчитываться перед Советом.