Широкие окна над ними открывали унизительно-прекрасный вид на весь Карн-Дум, раскинувшийся внизу — грязный, кишащий, страдающий. Это был вид с высоты орлиного полёта для тех, кто сам был прикован к земле. Напоминание: вы здесь, потому что полезны. Потому что вы — часть системы, управляющей этим хаосом. Не забывайте.

Я сканировала их Осколком украдкой. Их ауры были похожи на ауры тех, кого мы видели на пандусе — паутина золотистых нитей, тянущихся вверх. Но здесь было больше страха. Страха ошибиться, страха привлечь внимание, страха стать ненужным. Их золото было бледнее, с зеленоватым оттенком болезни.

И тогда я увидела, как один из писцов, мужчина лет пятидесяти с проседью в тщательно приглаженных волосах, вдруг замер. Его рука, держащая перо, задрожала, затем остановилась. Он уставился на пергамент, но взгляд его был пустым, ушедшим куда-то внутрь. Может, вспомнил что-то? Может, просто устал?

Реакция была мгновенной. Из тени между колонн, где раньше не заметила никого, вышли двое мужчин в чёрных, облегающих одеждах, без каких-либо знаков отличия. Их движения были быстрыми, точными, абсолютно беззвучными. Они подошли к писцу с двух сторон. Один положил руку ему на плечо — не грубо, а почти ласково. Другой наклонился и что-то тихо сказал на ухо.

Писец вздрогнул, словно очнувшись от сна. Его лицо исказилось паникой, но он не издал ни звука. Лишь кивнул быстрыми, прерывистыми движениями. Затем встал, сложил свои принадлежности — аккуратно, методично — и пошёл между двумя чёрными фигурами, которые повели его в сторону узкой двери в стене.

Никто из других писцов не поднял головы. Никто не обернулся. Скрип перьев не прервался ни на секунду. Словно ничего не произошло. Но я видела, как у нескольких ближайших к месту происшествия спина напряглась, пальцы сжали перья чуть сильнее. Они видели. Они знали. И они боялись. Контроль здесь был абсолютен. И мгновенен.

Наш проводник не обернулся, не прокомментировал. Он просто вёл дальше, его спина в серой рясе прямой и бесстрастной, как лезвие ножа. Наконец мы вошли в центральную залу ожидания — если это можно было назвать ожиданием. Помещение было огромным, пустым и настолько высоким, что потолок терялся в полумраке. Свет падал сверху, через круглое окно в самом центре свода — застеклённое матовым, молочно-белым стеклом, оно рассеивало дневной свет в ровное, без теней, холодное сияние. В центре залы не было ничего, лишь гладкий каменный пол. У дальней стены, в двадцати метрах от входа, располагались три массивные двери из тёмного дуба, каждая с тяжёлыми железными скобами и засовами.

Над правой дверью висела табличка из полированной бронзы. На ней была выгравирована чёткая, без изысков надпись: «Зал допросов по делам знати и офицерства».

Проводник остановился в нескольких шагах от дверей, повернулся к нам. Его лицо по-прежнему не выражало ничего.

— Ожидайте здесь. Вас вызовут, — произнёс он тем же ледяным тоном. — Не покидайте залу. Не разговаривайте громко. Не прикасайтесь к стенам. За вами наблюдают.

Он сделал лёгкий, почти незаметный кивок в сторону потолка. Я подняла глаза. В тени свода, у самого края круглого окна, различила нечто — не глаза, не лицо, а просто тёмный, неподвижный выступ, возможно решётку, возможно нишу. Но оттуда исходило ощущение взгляда — холодного, оценивающего, всевидящего. Проводник развернулся и бесшумно удалился тем же путём, каким привёл нас. Его серая фигура растворилась в полумраке зала, будто её и не было.

Мы остались одни в огромном, пустом, холодном пространстве. Тишина снова сомкнулась вокруг, густая, тяжёлая, как вода на глубине. Рилет, словно намеренно нарушая правило, облокотилась спиной о стену рядом с дверью, но не прислонилась — её тело оставалось напряжённым, готовым в любой момент оттолкнуться. Каллан стоял посередине, лицом к дверям, его правая рука снова лежала на эфесе меча. Он смотрел на табличку, и в его глазах, таких голубых и пронзительных, я увидела не страх, а нечто иное — готовность. Готовность к худшему. Готовность сражаться даже здесь, в самом сердце каменного чудовища.

Я же стояла, чувствуя грани Осколка в кармане, его тихую, настойчивую пульсацию. Он будто говорил мне: Смотри. Запоминай. Они думают, что контролируют всё. Но ты видишь больше. Ты видишь истину. И однажды это знание станет оружием.

Но в тот момент, в этой пустой, холодной зале, под невидимым взглядом с потолка, это знание ощущалось не как оружие, а как тяжёлое, невыносимое бремя. Мы были внутри системы. И система уже начала свою работу.

Свет из круглого окна в своде падал ровным, безжалостным столбом, не давая укрыться в тени, выставляя нас на всеобщее обозрение невидимых наблюдателей. Я чувствовала взгляды — не один, а несколько, может, десяток, — скользящие по коже, как холодные лезвия. Они изучали нас. Оценивали. Классифицировали.

Рилет стояла, и её пальцы нервно перебирали край плаща — я знала этот жест. Она высчитывала, оценивала риски, искала выходы там, где их, казалось, не было. Взгляд, обычно такой живой и хищный, был прикован к запертой двери, за которой решалась наша судьба. Или то, что от неё осталось.

Каллан был словно клинок, воткнутый в землю и застывший в ожидании нового хвата. Его правая рука по-прежнему лежала на эфесе меча, но пальцы не сжимали его — они просто касались, как монах касается чёток. Лицо, чисто выбритое и резкое в холодном свете, казалось маской. Но я видела мелочи: лёгкое подрагивание мышцы на скуле, едва заметное движение века при моргании. И его глаза… Ледяные голубые глаза были прикованы к табличке над дверью. Он читал слова снова и снова, будто пытаясь найти в них скрытый смысл, лазейку, намёк.

И вот дверь — та самая, с зловещей табличкой — беззвучно отворилась. На пороге стоял человек — молодой, лет двадцати пяти, в строгом сером камзоле с высоким воротником. Лицо было бледным, безусым, с правильными, но абсолютно невыразительными чертами. Глаза — серые, пустые, как у рыбы.

— Рыцарь де Верн. Его спутницы. Прошу, — произнёс он тем же безжизненным, ровным тоном, что и проводник, и отступил, жестом приглашая войти.

Мы переступили порог. Дверь закрылась за нами с тихим щелчком.

Комната, в которую мы вошли, была полной противоположностью громадному, пустому залу. Небольшая, камерная, почти уютная — если такое слово вообще применимо к чему-либо в Капитуле. Стены были облицованы тёмным деревом с вырезанными геральдическими узорами. Высокие книжные шкафы из того же материала, до самого потолка, были заставлены фолиантами в кожаных переплётах, свитками в футлярах, ящиками с аккуратно подписанными ярлыками. Воздух пах специфической смесью — пылью старой бумаги, кожей переплётов, воском и формалином. Словно здесь хранили не только документы, но и образцы чего-то давно мёртвого.

За массивным письменным столом из тёмного дуба, заваленным бумагами и свитками, сидел человек. «Лорд Феллхарт, дознаватель» — гласила аккуратная табличка на столе.

На вид ему было лет шестьдесят, возможно, больше. Он был худым, сухим, как гербарий; кожа, обтягивающая острые скулы и выдающийся нос, напоминала старый пергамент — желтоватый, испещрённый тончайшей сетью морщин. Волосы, ещё тёмные, но с обильной проседью, были зачёсаны назад и аккуратно подстрижены. Одежда — тёмно-бордовый камзол простого, но безупречного кроя, без украшений. На пальцах не было колец. Лишь на груди — небольшая, едва заметная брошь в виде свитка с печатью. Его глаза были цвета выцветших чернил — не серые, не синие, а именно такие, как чернила, долго стоявшие на свету: тусклые, водянистые, почти прозрачные. И в этих глазах не было ни доброты, ни злобы, ни даже любопытства. Лишь холодная, аналитическая отстранённость учёного, рассматривающего под микроскопом интересный, но не жизненно важный образец.

Он не поднялся при нашем входе. Не кивнул. Он просто смотрел на нас поверх стопки документов, и его взгляд скользнул сначала по Каллану, задержался на мгновение, затем перешёл на Рилет и на меня, без малейшего признака того, что видит в нас людей. Мы были записями в досье. Переменными в уравнении. Мебелью.