Она широким жестом обвела горизонт. И я начала действительно смотреть — не как уставший путник, а как криминалист, изучающий место преступления. Место это оказалось гигантской, монотонной мастерской.

Равнина. Бескрайняя, плоская, расчерченная под линейку. Поля, разделённые каналами с мутной стоячей водой, тянулись до самого края зрения. Но теперь, спустя километры после грязного и вонючего портового города, видела уже не просто геометрию. Видела труд — титанический, ежедневный, вгрызающийся в саму плоть земли.

Вот крестьянская ферма — не идиллический домик с резными ставнями, а утилитарное сооружение из серого камня и тёмного дерева. Дом низкий, приземистый, будто вросший в землю от вечного ветра. Рядом — грубый хлев и амбар с высокой, крутой крышей. Вокруг — не зелёный луг, а утоптанный до твёрдости камня двор, где копошились куры, а тощая свинья рылась в отбросах. На поле рядом, согнувшись в три погибели, двигались фигурки. Люди. Мужчины, женщины, даже дети. Они не шли — они ползли вдоль бесконечных борозд, руки сновали, выдёргивая сорняки, окучивая бледные всходы. Спины были сгорбленными дугами, лица скрыты широкополыми соломенными шляпами. Никаких разговоров, песен. Только монотонное, изнурительное движение. Живые машины, встроенные в механизм гигантского сельскохозяйственного конвейера.

Проехали мимо ветряной мельницы, той самой, силуэты которых маячили на горизонте. Вблизи она оказалась гигантским, скрипучим существом. Коническая крыша из тёмной дранки, почерневшая от времени, венчала массивную каменную башню. Лопасти, обтянутые поношенным холстом, вращались с ленивой, тяжёлой грацией, издавая протяжный, тоскливый скрип. Запах здесь был иным — тёплой, съедобной пылью перемолотого зерна и горячего дерева. У основания мельницы стояла телега, запряжённая парой тощих волов. Мужик с лицом, словно вырубленным из дуба, и мальчишка-подросток грузили в неё тяжеленные мешки. Движения были отточены до автоматизма, лица — бесстрастны. Ещё один винтик. Зерно смололи, теперь везут. Куда? На склад? На рынок в Карн-Дум? Всё подчинено единому, невидимому распорядку.

Встречались и другие путники. Нечасто, но достаточно, чтобы понять — тракт жив. Обогнали медленную, скрипучую повозку, гружённую бочками — вероятно, элем или маслом. Возница, толстый краснолицый мужчина, лишь кивнул, глаза прищурены от солнца и привычной скуки. Позже навстречу проскакал всадник — не рыцарь, а гонец, судя по лёгкому седлу и перекинутой через плечо сумке с гербовой печатью. Промчался, не замедляясь, взбивая клубы рыжей пыли, которые мы вынуждены были вдыхать.

Затем нагнали группу пилигримов. Человек десять, мужчин и женщин, в простых серых одеждах, с посохами в руках и котомками за спинами. Шли молча, устало, но с каким-то странным, затуманенным решимостью взглядом. На груди у некоторых болтались деревянные или оловянные символики — не единорога Авалории, а что-то иное: стилизованное солнце, чаша. Религиозные фанатики? Сектанты? Искатели чуда в мире, где самое большое чудо — урожайный год и отсутствие падежа скота? Они посторонились, пропуская нашу лошадь, и их взгляды, пустые и одновременно пронзительные, скользнули по нам. Невольно втянула голову в плечи.

— К Святилищу бредут, — безо всякой эмоции прокомментировала Рилет, когда отъехали. — Вернее, к Артории. Думают, что на месте, где был убит маг-король, земля святая. Что там можно исцелиться или услышать глас богов. Бред, конечно. Но безопасный. Стража на них не обращает внимания, если не кричат на площадях о возвращении магии.

И снова этот контраст. Государственная, железная рука порядка — и эти тихие, упрямые ручейки личной веры, текущие в том же направлении, но по своим, невидимым руслам.

День тянулся, медленный и жаркий. Солнце, безжалостное в отсутствие тени, пекло спину даже сквозь плащ. Пейзаж почти не менялся: поля, каналы, изредка — одинокие группы деревьев, кривых и низких, будто и их придавило тоской этого места. Воздух звенел от зноя и стрекотания кузнечиков. Усталость накатывала волнами, смешиваясь с гипнотическим ритмом дороги.

И вот, когда солнце начало клониться к западу, окрашивая плоский мир в золото и длинные, уродливые тени, Рилет указала рукой вперёд.

— Вон там, у кромки леса. Лесопилка. Там можно передохнуть. Знакомые места.

Лесопилка оказалась не крупным производством, а скорее семейным предприятием, вписанным в ландшафт с той же утилитарной простотой, что и всё вокруг. Небольшая бревенчатая изба с закопчённой трубой. Рядом — длинный, открытый с одной стороны навес, под которым стояли примитивные, но массивные станки: большая пила, приводимая в движение водяным колесом от запруженного тут же ручья, и верстаки, заваленные стружкой и инструментами. Запах был ошеломляющим — свежей смолы, влажного дерева, пота и дыма. Не вонючий, а плотный, живой, въедливый.

Вода в запруде была коричневой от взбаламученной глины, колесо вращалось с тяжёлым, мерным шлёпаньем, приводя в движение механизм, который с воющим скрежетом впивался в очередное бревно. Работали двое: крепкий, уже седой мужчина с руками, как корни дерева, и парень лет шестнадцати — его вылитая копия, только без седины и с более живым, но уже загрубевшим взглядом. Увидев нас, старший на мгновение остановил работу, подняв руку. Скрежет стих, остался только шлёпок колеса. Он что-то крикнул парню, и тот бросился к дому.

Рилет легко спрыгнула с Гнидки и подошла к мужчине, говоря что-то быстро, с дружеской улыбкой, показывая на лошадь, на дорогу, на заходящее солнце. Я осталась сидеть, наблюдая. Хозяин — его звали Гарс, как позже узнала — слушал, кивал, лицо оставалось серьёзным, но не враждебным. Оглядел нас, взгляд задержался на моём бледном, запылённом лице, и что-то в суровых чертах смягчилось — не жалость, а узнавание. Узнавание такого же утомления, какое бывало у него после долгого дня.

Из избы вышла женщина — невысокая, коренастая, с лицом, изборождённым морщинами, но с добрыми, усталыми глазами. Жена Гарса, Айла. Она что-то сказала мужу, тот кивнул, и женщина махнула рукой, приглашая к дому.

Нас приютили без лишних слов. Гнидку отвели в небольшой загон рядом с хлевом, дали воды и охапку сена. Предложили воду для умывания — ледяную, из колодца, и это стало благословением. Потом пригласили за стол в главной комнате избы. Комната была бедной, но чистой. Грубый стол, лавки, полки с немудрёной глиняной посудой, огромная печь, занимавшая пол-стены. Запах тушёной капусты, лука и чёрного хлеба.

Ели молча, в компании семьи. Гарс, Айла, их сын Том и младшая дочь Тина, девчушка лет семи с двумя косичками и огромными, любопытными глазами, смотревшими на нас, как на пришельцев с луны. Еда была простой, сытной: похлёбка с кусочками сала и ячменём, грубый хлеб, домашний сыр. Никаких изысков. Но после дня в седле и сухого пайка казалось пиром богов.

Рилет, верная своей роли болтливой купчихи, оживилась за столом. Расспрашивала о дорогах, о ценах на лес в Карн-Думе, сокрушалась о тяготах пути. Гарс отвечал односложно, Айла кивала, подливая похлёбки. Было видно — небогаты, но не нищи. Их бедность была достойной, выстраданной. Была крыша, земля — вернее, право работать на этом участке леса, — инструменты, семья. Это был их мир, маленький и замкнутый, но цельный.

После ужина Рилет, к удивлению, достала из потайного кармана несколько медных монет и сунула их в руку Айле уже на улице, по дороге к сеновалу.

— За ужин и кров, добрая женщина. Не обессудьте, возьмите. Даю вам, потому что муж уж точно откажется.

Айла тоже сначала запротестовала, но Рилет настояла с той самой солнечной улыбкой, которая не оставляла вариантов. Женщина, покраснев, взяла монеты и вдруг сказала:

— Подождите минуточку.

Скрылась в доме и вернулась с небольшим кожаным мешочком.

— Это вам. Ревень, замаринованный в сахаре. Освежает в дороге.

Ревень. Помнила это растение с детства — бабушка готовила из него кисленький компот. Здесь же, в этом мире без лишней сладости, засахаренные стебли были настоящим деликатесом, проявлением щедрости, граничащей с расточительством.