Рилет слушала с напряжённым лицом, потом тихо спросила:

— А пятое?

Я замерла. Пятый палец поднялся сам, будто тело знало то, до чего разум ещё не дошёл.

— Пятое, — медленно сказала я, — не является ли сам Турнир ширмой для чего-то большего? Для ритуала, политической чистки, демонстрации нового оружия? Мы видели только нити. Но они должны сходиться в одном месте, в одной точке, в одном событии. И если это событие — Турнир...

— То нужно быть там и смотреть в оба, — закончила Рилет. — Не на рыцарей, дам и фейерверки. На то, что происходит за кулисами. На тех, кто не выходит на арену, но управляет всем происходящим.

Замолчали. Тишина повисла тяжёлая, почти осязаемая. Гнидка, до того мирно щипавшая траву, подняла голову и насторожила уши — будто тоже слушала.

— Нет особого оружия, — тихо сказал Каллан. — Нет верных союзников, нет защиты, кроме той, что можно купить или украсть. Есть только мы — две чужестранки и бастард короля, которого никто не любит в королевстве.

— Есть листик из Поющего Леса, — я невольно улыбнулась.

— И голова на плечах, — хмыкнула Рилет; в голосе прозвучала привычная насмешливая нотка. — Ситуация не прямо дерьмовая, я считаю.

Каллан усмехнулся — криво, невесело, но усмехнулся.

— Хорошо. Давайте распределим роли. Без пафоса, без клятв на мечах. Просто — кто что делает.

Каллан повернулся к Рилет.

— Ты ищешь слухи и деньги. Твоя стихия — таверны, рынки, подполье. Знаешь язык чёрного рынка, понимаешь, как торгуются и как предают. Будешь нашими ушами там, куда рыцарь в доспехах не может сунуться без риска быть узнанным.

Рилет кивнула; в глазах зажёгся знакомый азартный огонёк.

— Я, — продолжил Каллан, — ищу доступ к орденам и знати. Моё имя, даже запятнанное, всё ещё что-то значит. Рыцарский статус, орденский перстень, старые связи — могу попытаться открыть двери, для других закрытые. Рискованно, но другого пути нет.

Рыцарь повернулся ко мне.

— Ты ищешь закономерности, улики, ложь. Видишь то, чего не видим мы, замечаешь детали, для нас — просто шум. Будешь наблюдать, сопоставлять, анализировать. Ты — наш следователь. В конце дня — соберёшь всё в единую картину.

Я слушала, и в груди, под слоями усталости и страха, разливалось странное, почти забытое чувство — гордость. Не глупая, юношеская, от похвалы, а взрослая, спокойная, от понимания собственной нужности. Что я не обуза, не слабое звено, не бесполезная девчонка, которую тащат за собой, рискуя жизнью, а часть команды. Часть целого, без которого это целое не будет работать.

— Это не клятва, — тихо сказала я. — Договор. Без гарантий, страховки и права на ошибку.

— Но с шансом, — добавила Рилет; голос, обычно насмешливый, сейчас звучал твёрдо, почти сурово. — С одним шансом, который не имеем права упустить.

Каллан молча кивнул. В этом кивке было больше, чем в любых клятвах.

Солнце почти село. Небо на западе горело багрово-золотым пламенем; столица, освещённая последними лучами, казалась не каменным чудовищем, а застывшим миражом — прекрасным, манящим, смертельным.

Рилет, смотревшая на город вместе со мной, вдруг тихо сказала:

— Знаете, а ведь мы, кажется, впервые знаем, что делаем.

Я повернулась к ней. Лицо, освещённое закатом, было спокойным — не весёлым, не насмешливым, а просто спокойным. Как у человека, наконец переставшего метаться и выбравшего путь.

— Не всё, — поправил Каллан; голос звучал мягче обычного. — Знаем, что хотим узнать. Это не то же самое, что знать, что делать. Но уже много.

Он замолчал. Мы стояли втроём на холме, глядя на огни столицы, зажигавшиеся один за другим — сначала редкие, робкие, потом всё чаще, гуще, пока весь город не засиял тысячью крошечных мерцающих точек, похожих на звёзды, упавшие на землю.

— Пора, — сказал Каллан, отрываясь от созерцания. — Нужно устроиться на ночлег. Завтра рано вставать.

Рилет кивнула, потянулась к поводьям Гнидки. Я бросила последний взгляд на башни, стены, огни и вдруг поймала себя на мысли: город больше не кажется чужим. Таким же, как мы, — раненым, напуганным, полным противоречий. И, может быть, поэтому у нас есть шанс.

Забралась в седло, Каллан взял поводья, и двинулись вниз, в долину, где у небольшого ручья можно разбить лагерь и попытаться уснуть перед последним решающим рывком.

Конец шестнадцатой главы

Мы спускались с холма, где провели последнюю ночь перед столицей. Утро встретило не ласковым солнцем, а серой тяжёлой пеленой облаков, нависшей над равниной точно крышка над гигантской кастрюлей — впрочем, такая погода стала уже привычной. Воздух здесь, в низине, оказался иным: не свежим и утренним, как в лесах и полях, а спёртым, пропитанным тысячью запахов, которые я уже начинала различать, но ещё не научилась принимать. Дым, конский пот, жареное тесто, кожа, металл, а под всем этим — сладковатая приторная вонь, от которой сжимало желудок. Городская вонь. Вонь тысяч людей, стиснутых в каменном мешке, где даже воздух становился товаром, продаваемым на вес. Даже по сравнению с многолюдным Карн-Думом это казалось невыносимым.

Гнидка шла бодро, чуя конец пути; даже копыта, обычно такие усталые, отбивали мерный, почти праздничный ритм. Рилет, сидевшая в седле, выпрямилась и расправила плечи; лицо, освещённое скупым утренним светом, сияло той особенной, почти детской радостью, какую я видела лишь раз — когда мы впервые ступили на земли Авалории, покинув проклятый порт. Спутница молчала, но я чувствовала: внутри неё всё пело. Она возвращалась. Не домой — у Рилет не было дома, — но в место, которое знала и понимала, где могла дышать полной грудью, не боясь оступиться. Я знала: она прожила в столице Авалории немало лет, но полной картины у меня так и не сложилось.

А потом мы вышли на гребень, и столица открылась перед нами во всей чудовищной, подавляющей красе.

Артория не была просто городом. Она оказалась зверем — огромным, древним, сытым, растянувшимся по равнине на много миль. Первое, что бросилось в глаза, — стены. Не одна, как в Карн-Думе, не две, как я ожидала, а три кольца мощных укреплений, сложенных из тёмного, почти чёрного камня и опоясывавших город, словно гигантские змеи. Внешняя стена, самая низкая, но самая массивная, была утыкана башнями — квадратными, круглыми, многогранными, — с бойницами, откуда торчали стволы баллист и катапульт. Средняя, выше и тоньше, несла на себе гербы и флаги, трепетавшие на утреннем ветру: сотни, тысячи знамён, пёстрых, как лоскутное одеяло. Каждый герб, каждая эмблема означали дом, клан, орден, семью, съехавшуюся на Великий Турнир.

Но внутренняя стена... я замерла, глядя на неё, и забыла, как дышать. Она вздымалась в небо, сверкая белизной, — не серой, не чёрной, а ослепительно-белой, как свежевыпавший снег, как мрамор, из которого, должно быть, её и сложили. Десятки башен, увенчанных острыми шпилями, тянулись вверх, к низкому серому небу; на каждом шпиле развевался флаг — единорог, герб самого короля Арториуса. Внутренняя стена была не защитой, а заявлением: «Здесь власть. Здесь порядок. Здесь то, что нельзя разрушить»

А за ней, в самом сердце города, на возвышенности, где когда-то, наверное, был холм, стоял дворец. Белый, с золотыми куполами, колоннадами и аркадами, с огромными окнами, сверкавшими на солнце словно драгоценные камни, он казался нереальным — замком из сказки, которую рассказывают детям, чтобы те верили в чудеса. Но я знала цену этим чудесам. Видела Карн-Дум, Чёрную страну и болота, «пустых» солдат и лаборатории, где людей превращали в инструменты. Этот дворец, прекрасный и недосягаемый, был не символом величия, а напоминанием: власть всегда красива снаружи. Грязь прячут под ковры, кровь смывают до рассвета, и только тот, кто заглянул за фасад, знает настоящую цену этой красоты.

Слева от дворца, чуть ниже, возвышалась арена. Я узнала её сразу — не потому, что видела раньше, а из-за несоразмерной величественности. Огромный овал, опоясанный тремя ярусами каменных трибун, уходил в небо, как римский Колизей из учебников и документальных фильмов. Только этот Колизей был живым: над ним, на длинных шестах, трепетали сотни флагов, а на самом верхнем ярусе, под позолоченным балдахином, стояли пустые троны — для короля, семьи и самых важных гостей, которые, наверное, прибудут лишь в день открытия. Арена дышала, ждала, готовилась принять тысячи зрителей, десятки рыцарей, сотни лошадей — и всё это под звуки фанфар, крики толпы, звон мечей и копий. Я не могла разглядеть всех деталей, но ничто не мешало додумывать остальное.