Каллан не ответил сразу. Смотрел долгим, пронзительным взглядом, который, казалось, проникал сквозь кожу, сквозь защитные слои, прямо в самую суть. Он видел страх в моих глазах, но и решимость под ним. Видел усталость в каждой черте лица, но и упрямство в линии подбородка. Он видел во мне не жертву, не объект желания или страха. Он видел союзницу. Такую же загнанную, израненную, запутавшуюся в чужих сетях, но не сломленную. Не сдавшуюся.

В моём вопросе он видел не просто приглашение. Он видел возможность — путь, который не ведёт в тупик одиночества и вечной службы системе. Возможность быть не инструментом, а… кем-то ещё. Пусть даже в компании таких же потерянных душ. Путь, усеянный осколками льда, тенями и кровью. Но путь, на котором шёл бы не один.

Молчание затянулось. Свет из окна сместился, и теперь он падал между нами, создавая золотую, пыльную решётку. Гул Капитула казался далёким, не имеющим к нам отношения. В этом коридоре, в этой временной пустоте, решалась не судьба королевств, а судьба трёх изгоев.

И наконец Каллан медленно, почти невесомо, кивнул.

— Я с вами, — произнёс он просто. Сухие слова, лишённые эмоций, но от этого звучавшие ещё весомее.

Конец десятой главы.

Я не помнила, как вышла из Капитула.

Странное, пугающее чувство: тело двигалось автономно, подчиняясь древнему инстинкту выживания, пока сознание свернулось в болезненный клубок где-то в глубине черепа. Ноги сами переставляли себя, послушно следуя за маячившей впереди спиной — единственным ориентиром в этом тумане, твёрдым, непоколебимым, почти гипнотическим.

Я смотрела на неё и не видела ничего вокруг: ни серых стен, ни безупречных стражников, расступившихся без единого слова, ни холодного, безжалостного солнца, что встретило на мосту, ударив по глазам ослепительным, почти издевательским светом после полумрака коридоров. Только плащ с вышитой ящерицей мерно покачивался в такт шагам. Метроном. Якорь. Поводырь, вёдший неизвестно куда, но вёдший — и этого хватало.

Мы шли по пандусу вниз. С каждым шагом город нарастал, приближался, дышал в лицо запахами и звуками, но я не реагировала. Безвольная зверушка на привязи чужой воли — первая мысль, пробившаяся сквозь вату оцепенения, — должна бы испугать, вызвать протест, желание вырваться. Но внутри не осталось ничего, способного протестовать. Только пустота, выжженная увиденным, и тишина, где эхом отдавались собственные шаги.

«Ты просто устала, — подумала я вяло, без надежды, что объяснение что-то изменит. — Прошла чёрт знает сколько. Видела, как убивают два десятка человек. Ударила рыцаря по лицу, и он признался, что я ему... нравлюсь. Обычная усталость. Поспишь — и всё пройдёт».

Мысль повисла в пустоте, не найдя отклика. В глубине души я знала: не пройдёт. Такое не проходит. Оно врастает в кости, становится частью тебя. Как те места преступлений, что осматривала в прошлой жизни. Как лица убитых в морге. Они не уходили. Просто ждали своего часа, чтобы всплыть в самый неподходящий момент.

Ноги несли вниз, а вместе с ними по склону сознания потекли воспоминания. Сначала медленно, отдельными кадрами, потом всё быстрее, пока не превратились в неудержимый поток, где тонуло настоящее.

Этот мир встретил меня отнюдь не безопасностью. Едва попав в Лунную Империю, я сразу получила обвинение в убийстве кронпринца. А сейчас непроизвольно вспомнился Петербург — прошлая жизнь накатила с такой осязаемой ясностью, что на миг я перестала чувствовать под ногами камень чужой земли.

Дождливые улицы, мокрый асфальт, отражающий жёлтые огни витрин и фар. Запах прелой листвы и выхлопных газов. Звуки города — приглушённые, но живые, дышащие. И работа. Криминалисты в синих бахилах копошатся вокруг тела, накрытого плёнкой. Мужчина лет сорока, ножевое ранение в живот, умер не сразу, мучительно. Кровь на асфальте — чёрная в свете фонарей, въевшаяся в трещины, которую потом смоют водой из шланга, но след останется навсегда.

Помнила ощущение резиновых перчаток на руках, когда помогала собирать улики. Помнила запах — сложный, тошнотворный коктейль из сырой земли, бензина, разлагающейся плоти и металлического привкуса крови. Тогда я думала — это самое страшное, что может быть в мире. Глупая.

Там, в моём мире, смерть была нарушением. Аномалией. Трагедией, которую расследовали, чтобы наказать виновного и восстановить справедливость. Да, система коррумпирована, справедливость торжествует не всегда, но хотя бы есть сама идея. Хотя бы понимание: убивать — неправильно. Здесь смерть стала системой — что в Лунной Империи, что в Авалории.

Я споткнулась о выбоину и едва не упала, но каким-то чудом удержала равновесие. Каллан не обернулся. Конечно. Он вёл меня, как ведут груз, — без эмоций, без участия, просто выполняя функцию.

Санкт-Петербург. Сколько раз ходила по его улицам, не замечая, что они прекрасны? Сколько проклинала дождь, слякоть, вечные пробки, не понимая: это и есть жизнь — настоящая, свободная, где можно идти, куда хочешь, говорить, что думаешь, носить то, что нравится?

Воспоминания хлестали по лицу, как пощёчины.

Вот сижу в дешёвой забегаловке с коллегами после смены, пью обжигающий чай из пластикового стаканчика, слушаю плоские шутки и думаю, как устала от всего этого. От рутины, от этих лиц, от этого города.

Вот стою на балконе своей квартиры, смотрю на огни ночного города и мечтаю о другом мире. О мире, где есть магия, рыцари, прекрасные принцы и великие турниры. О мире, где жизнь — приключение, а не бесконечная череда серых дней и ночных кошмаров.

Боги, какая же дура. Рыцари. Прекрасные принцы.

Дамиэн.

Имя обожгло изнутри, как кислота. Попыталась отогнать воспоминание, но оно уже разворачивалось перед внутренним взором — безжалостное и подробное, как проявленная фотография.

Принц Лунной Империи. Как же я влюбилась. Как последняя дура, как героиня дешёвого романа, поверила, что сказка существует. Что я, никто из другого мира, могу стать принцессой. Что он — тот самый, единственный, кто спасёт от одиночества и холода. А он просто использовал, веселился...

Вспомнила тот вечер — ветер в ушах закричал диким, торжествующим воплем. Огни столицы кувыркались, приближаясь, обещая разбить вдребезги о камни. В тот момент, когда смерть уже дышала в лицо ледяным, сладковатым дыханием, я просто хотела жить. И чудо, что выжила. А когда смогла двигаться, сделала единственное, что могла — сбежала. Как можно дальше.

В страну, про которую все вокруг твердили: там всё по-другому. Где живут благородные рыцари, чтут кодекс чести, где женщина может чувствовать себя в безопасности. В Авалорию.

Горький смех вырвался из горла — тихий, сиплый, почти беззвучный. Зажала рот рукой, но Каллан, кажется, ничего не услышал. Или услышал, но не подал виду.

Авалория. Страна рыцарей. Прекрасных дам. Великого турнира.

Я думала, что знаю, что такое тоталитарный контроль. Читала книги, смотрела фильмы, изучала историю в университете. Но одно дело — знать умом, и совсем другое — жить внутри. Здесь контроль был не внешним. Он въедался в кожу, в дыхание, в каждый вздох. Нельзя сказать, что думаешь, потому что стены имеют уши, а прохожие могут оказаться осведомителями.

Весь этот мир ничем не лучше моего. Он просто жесток по-другому.

В моём мире жестокость была хаотичной, спонтанной, часто иррациональной. Её порождали отдельные люди — психи, маньяки, убийцы, которым плевать на законы. С ними боролись, их ловили, сажали в тюрьмы. Система пыталась — пусть и не всегда успешно — защитить от них общество.

Здесь жестокость стала системой. Упорядоченной, рационализированной, возведённой в ранг добродетели. Убивать по приказу — не преступление, а долг. Доносить на соседа — не подлость, а гражданская обязанность. Молчать под пытками — не подвиг, а норма, потому что заговоривших ждёт не награда, а смерть. Или, что страшнее, превращение в одного из этих «пустых».