Слова рождали образы: Дамиэн, его холодная, безразличная сила. Лорд Теней, архитектор величайшего обмана, чья магия служила лишь инструментом в изощрённой игре. И здесь, и там магия оставалась оружием. Просто в Авалории её пытались запретить, а в Империи — обожествляли, трепетали перед ней. Но суть была едина — контроль. Контроль через силу, через страх, через закон.

Рилет внимательно наблюдала, и в её глазах разгоралось то самое любопытство, что заставляло собирать артефакты и, видимо, подбирать покалеченных беглянок в трюмах.

— Рано или поздно, пташка, — прозвучало мягко, но настойчиво, — расскажешь, что же такое с тобой приключилось, раз удрала.

Слова повисли в воздухе, острые, как игла. «Удрала». Она не знала, что не пришлось удирать. Что выбросили, как мусор. От пальцев, впившихся в колени, побежали мурашки, а по спине расползлась холодная волна паники. Его лицо. Пустые глаза. Устал от тебя.

Резко отвела взгляд, уставившись в щель между досками пола. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок.

— Обязательно, Рилет, — удалось выдавить, и голос прозвучал чужим, надтреснутым. — Но не сейчас. Раны… слишком свежи. И ментальные, и физические…

Боялась поднять на неё глаза — боялась, что она разглядит в них весь клокочущий внутри ужас и отчаяние. Увидит — и отвернётся. Или, что хуже, пожалеет.

Рилет лишь вздохнула — не разочарованно, а с пониманием.

— Ладно, ладно, не буду давить, — поднялась она, забирая пустую миску. — У всякого своя тьма за плечами. Главное, чтобы она тебя догнать не смогла. А мы с тобой её, глядишь, и обманем.

Ослепительная, веснушчатая улыбка вновь озарила её лицо, прежде чем она направилась к люку, чтобы вернуть посуду. Осталась сидеть, прижавшись к стене, прислушиваясь, как сердце постепенно сбавляет бешеный ритм. Она не стала давить. Отступила. И в этом простом жесте заключалось больше человечности, чем в последней ночи с принцем, наполненной лживой нежностью.

Двое суток. Всего двое суток до нового мира. Мира без магии. Мира, где, возможно, наконец появится шанс спрятаться. Или подготовиться.

Время в трюме тянулось густо и тягуче, превращаясь в плотную, почти осязаемую субстанцию, которой не просто дышали — в ней существовали. Воздух был насыщен звуками: ритмичным скрипом корпуса, храпом, детским лепетом, сдержанными разговорами. А над всем этим, словно назойливая муха, жужжал неумолкающий шёпот двух стариков.

Он давно стал таким же фоном, как и гул океана за бортом. Но к исходу второго дня в этом шёпоте проступили новые, тревожные нотки. Сдержанное бормотание переросло в отрывистые, шипящие фразы. Сидела на своей койке, пытаясь сосредоточиться на собственном дыхании, чтобы боль в боку оставалась просто фоном, а не главной скрипкой в оркестре агонии. Но шёпот настойчиво пробивался сквозь все барьеры.

— …абсолютно неверная интерпретация рун! — прошипел один, с седой клинообразной бородкой. Его пальцы, похожие на высохшие корни, с такой силой вцепились в металлический диск, что костяшки побелели. — Ты игнорируешь базовые принципы резонанса!

— Это ты всегда был слепцом, Алрик! — возразил второй, рыжебородый, с горящими фанатичным огнём глазами. — Цепляешься за догмы, как старый пёс за обглоданную кость! Нужен новый подход! Сквозное прочтение!

Имя «Алрик» прозвучало, словно щелчок бича. Непроизвольно вздрогнула. В Лунной Империи к именам непременно прилагались титулы. Здесь же, в убогой каюте, это было просто имя — одного из двух старых, никому не нужных магов, сбежавших, как и я. Сбежавших. Слово снова больно укололо. Нет, выбросили. Разница казалась принципиальной.

Рилет, сидевшая напротив и чистившая замысловатый механизм тонким шилом, подняла голову. На её лице застыло выражение живейшего интереса — она обожала зрелища.

— Ой, кажется, наши учёные крокодилы сейчас друг друга поедят, — с довольным видом прошептала она, подмигнув. — Держу пари, первым бросится седой? Я так считаю!

Ответить не успела. Напряжение, копившееся часами, наконец нашло выход. Рыжебородый старик с рёвом, неожиданно громким для его тщедушного тела, вскочил, смахивая со стола драгоценные диски.

— Довольно! Я больше не намерен терпеть твоё скудоумие!

Металлические кружочки с грохотом покатились по грязному полу, звеня и подпрыгивая, словно обезумевшие. Наступила секунда ошеломлённой тишины — и тут же её разорвал истошный крик седого Алрика.

— Осквернитель! Безмозглый вандал!

Он, словно коршун, набросился на оппонента. Это не была драка, а немощное, жалкое и оттого ещё более страшное месиво. Они сцепились, хватая друг друга за ветхие мантии, царапая лица дрожащими пальцами; их старческие голоса выли, наполняя воздух такой ненавистью, что он, казалось, задымился.

Реакция в трюме оказалась мгновенной. Семейная пара с девочкой вжалась в стену — мать прикрыла ребёнка собой, а отец выставил вперёд руки, будто мог остановить безумие жестом. Бродячие артисты разом замолкли, их беззаботные улыбки сменились масками страха и отвращения. Одноглазый здоровяк, до этого методично точивший свой изогнутый нож, с тяжёлым вздохом отложил точильный камень. Его единственный глаз холодно, без суеты, оценил ситуацию.

А Рилет… пришла в неописуемый восторг.

— Давай, дед! — крикнула она, подскакивая на месте. — В челюсть ему! Вот так! О, классный заход! Держи его! Ха-ха!

Ведя себя так, будто наблюдала за захватывающим представлением на городской площади, а не за жалкой потасовкой двух стариков на грани инфаркта. Её смех, живой и искренний, резал слух, создавая жутковатый диссонанс с происходящим.

Здоровяк грузно поднялся и в два шага оказался рядом с дерущимися. Не кричал, не уговаривал — просто действовал с безразличной эффективностью машины. Одной мощной рукой оттащил рыжебородого, швырнув его, как тряпичную куклу, к стене. Второй — прижал седого Алрика к столу с такой силой, что тот захрипел и замер.

— Успокойтесь, старые псы, — прозвучал его голос, низкий и хриплый, налитый непоколебимой уверенностью, от которой даже Рилет на секунду притихла. — Или вы хотите, чтобы нас за шум высадили на необитаемом острове? Меня такое не устраивает.

И тогда он, не меняясь в лице, нанёс короткий, сокрушительный удар кулаком в солнечное сплетение рыжебородому. Тот не закричал — из него просто вырвался странный свистящий звук, после чего он, сложившись пополам, безвольно осел на пол, давясь беззвучным хрипом.

Всё внутри замерло. Мир сузился до одного этого человека — огромного, сильного, неумолимого. Его оранжевая от солнца кожа, единственный холодный глаз, спокойная, почти ленивая мощь. И в памяти, ярко и болезненно, словно удар ножом, вспыхнул другой образ.

Кайл. Его широкая спина в чёрном мундире, грубоватые, но честные черты, сила, которую он использовал, чтобы защищать. Сначала — Империю. Потом — меня. Он был таким же мощным, таким же физически доминирующим, но его сила… была иной. Не этой безразличной, почти бытовой жестокостью. Он был солдатом. А этот… палачом.

«Он… тоже был таким… сильным…» — пронеслось в голове, и воспоминание обожгло изнутри не болью, а стыдом. Стыдом за то, что не удалось его спасти, что позволила обмануть себя, что сейчас нынешняя я снова чувствует животный, первобытный страх.

Не осознавая собственных движений, поднялась на ноги. Кровь отхлынула от лица, в ушах зазвенело. Смотрела на здоровяка, который теперь, ухмыляясь, наблюдал за вторым стариком, и видела не спасителя, восстановившего порядок, а ещё одно воплощение мира, где правят сильные. Мира, где такие, как я, ломаются.

— Я… — попытка что-то сказать оборвалась, горло сжалось. Издать звук? Защитить стариков? Это выглядело бы смешно и безнадёжно.

Резко, почти судорожно, замотала головой, отшатываясь. Нужно было бежать. Спрятаться. Исчезнуть. Не глядя ни на кого, бросилась на свою койку, в единственный угол. Вжалась в стену, повернувшись к комнате спиной, и зажмурилась, но под веками не стояла темнота — там плясали огни Лучезарной площадки и пустые глаза Дамиэна, а теперь к ним добавился холодный взгляд одноглазого здоровяка и воспоминание о Кайле, ставшее не утешением, а ещё одним шрамом.