Спина выпрямилась, превозмогая дрожь в коленях. Рилет, почувствовав это, наконец разжала пальцы. Её рука легла на плечо уже не тисками, а знаком союзничества.

— Молодец, — тихо прозвучал её голос. — Держи себя в руках. Самое страшное позади.

Но это была ложь. Самое страшное оставалось не снаружи, а внутри — фильтр, показавший, как много во мне осталось от той наивной дуры, всё ещё верящей в героизм в мире, где правят палачи и циники. Этот урок выжгли на памяти боль в локте и унизительное осознание собственной слабости. Глубокий вдох, наполненный вонью порта, стал первым вдохом по новым правилам. Правилам выживания.

Наконец стража закончила свою работу, пропустив сквозь массивные, скрипящие ворота. Когда миновали их толстую каменную кладку, охватило странное ощущение — будто провалились сквозь дно одной реальности в другую, куда более тесную и душную. Портовый смрад остался позади, но его сменил не свежий воздух, а густой, застойный дух улиц, пропахший пылью, древесным дымом, кислым пивом и той особой затхлостью, что исходит от вековых камней, никогда не знавших ни магии, ни просто добротной уборки.

И тогда обрушилось второе шокирующее откровение, не менее сильное, чем вонь порта. Дежавю. Гнетущее, почти нереальное.

Шла по узкой, извилистой улочке, и дыхание перехватывало уже не от запахов, а от узнавания. Видела это. Видела сотни раз — на экране телевизора, в темноте кинотеатра, на мониторе старого компьютера. Фахверковые дома. Именно такие, с тёмными, кривыми балками, перекрещивающимися на беленых, но давно посеревших от грязи и времени стенах. Они жались друг к другу так тесно, что их островерхие крыши, покрытые мхом и ветхой дранкой, почти смыкались над головой, превращая улицу в подобие тёмного, грязного ущелья. Под ногами скрипел и ухал неровный булыжник мостовой, уложенный с таким варварским безразличием к стопам прохожих, что каждая кость отзывалась ноющей болью. Так и ждалось, что вот-вот из-за угла появится камера, а кричащий режиссёр остановит съёмку, недовольный игрой статистов.

Но камеры не было. Это был не «Голливуд». Это был Стек-он-Тент. И здесь не было постановочной чистоты, уютно дымящихся труб и румяных торговок в накрахмаленных чепцах. Здесь, в щелях между булыжниками, гнили объедки, и по ним сновали жирные, наглые крысы, не утруждавшие себя бегством при нашем приближении. Тощие собаки с пустыми глазами лениво рылись в кучах мусора, выброшенного прямо под стены домов. Из окон верхних этажей то и дело выплёскивали содержимое ночных горшков, и бдительность приходилось проявлять не только под ногами, но и сверху. Воздух звенел не от магии, а от гула голосов, скрипа телег, стука молотков и вездесущего детского плача. Это была не декорация. Это была реальность — грубая, неприглядная и пропахшая нищетой настолько сильно, что этот запах въедался в одежду, в кожу, в самые лёгкие.

Взгляд, отточенный годами осмотра мест преступлений, автоматически сканировал окружение, выхватывая детали и складывая их в единую, безрадостную картину. Вот кузница — не стерильная лаборатория по обработке металла, как в Империи, где маги-кузнецы, наверняка, направляли потоки энергии, заставляя металл изгибаться по своей воле. Здесь могучего, потного мужчину с обожжёнными предплечьями требования заказчиков заставляли тянуть рычаг громадных кожаных мехов, раздувая угли в горне до белого каления. Его лицо искажала гримаса напряжения, каждое движение требовало титанических сил. Звук молота, ударяющего по раскалённой заготовке, был не мелодичным звоном, а оглушительным, грубым грохотом, от которого дрожала уличная пыль.

Вот торговая площадь — не сияющие рядами магазинчики с волшебными безделушками, а хаотичное нагромождение прилавков и лотков под рваными тентами. Торговка с лицом, похожим на печёное яблоко, не просто стояла, а надрывалась, выкрикивая названия своего товара: увядших овощей и тусклой рыбы. Голос звучал хрипло от постоянного напряжения, а в глазах читалась не надежда на прибыль, а отчаянная борьба за кусок хлеба. Дети, не похожие на ухоженных отпрысков имперской знати, гоняли по грязи самодельный обруч, сбитый из палки и старого обода. Их одежда была грубой и заплатанной, а на лицах — не детская беззаботность, а ранняя, взрослая озабоченность.

И повсюду — тотальное, абсолютное отсутствие магии. Никаких парящих стеклянных шаров, чей мягкий свет превращал ночь в Лунной столице в день. Лишь затухшие после ночи факелы в железных скобах на стенах. Никаких экипажей, запряжённых светлячками, с их бесшумным и грациозным движением. Только неуклюжие, скрипучие телеги, влекомые замученными, тощими лошадьми с исхлёстанными бичом крупами. Их колёса с грохотом перекатывались по булыжнику, и казалось, будто сам город стонет от этой пытки. Эта бытовая, примитивная реальность казалась неестественной, ущербной. Мир будто опустел, лишившись души и музыки, оставив лишь монотонную, тяжёлую какофонию ручного труда.

Сквозь эту какофонию на себе ощущались взгляды — тяжёлые, липкие, оценивающие. Горожане, спешившие по своим делам со сгорбленными спинами, замедляли шаг, провожая глазами. Их взоры скользили по моей простой тёмной одежде, ещё хранившей следы бегства, задерживались на бледном, нездешнем лице, в котором, наверное, читались неприкрытый ужас и отчуждение. Ловила себя на том, что инстинктивно опускаю глаза, вжимаю голову в плечи, стараюсь казаться меньше, уже, незаметнее. Старый рефлекс, выработанный ещё в детстве, чтобы не привлекать внимания хулиганов во дворе, и отточенный до совершенства в коридорах Имперского дворца, где каждый взгляд мог нести угрозу. Снова превращалась в тень, пытаясь раствориться в этих давящих каменных стенах.

Рилет же шла рядом, словно мы гуляли по солнечной набережной её Южных Островов. Яркая, пёстрая одежда, жилет с миллионом карманов, свободная, раскованная походка — всё это было вызовом. Вызовом серости, унынию, этим подозрительным взглядам. На смуглом, веснушчатом лице играла лёгкая, почти беззаботная улыбка. Я понимала, что это маска, щит, но как же искусно она его держала! Кивала встречным торговцам — коротко и деловито, будто была здесь своей, — а её карие глаза, живые и внимательные, сканировали окружение с профессиональным интересом коллекционера, а не со страхом чужака.

Контраст между сжавшейся в комок фигурой и её развёрнутыми плечами был настолько разительным, что в какой-то момент не выдержала. Наклонившись так, чтобы губы оказались у самого уха, прошептала, и голос прозвучал сипло от сдерживаемых эмоций:

— Кажется, я попала в плохой исторический роман. Самый дешёвый, с дурной режиссурой и немытой массовкой.

Рилет повернула ко мне голову. Брови на секунду поползли вверх, в глазах мелькнуло недоумение — она, конечно, не поняла до конца моих слов, не знала, что такое «режиссура». Но общий смысл, горькая ирония, дошли. Коротко хмыкнула, и улыбка на мгновение стала кривой, уставшей.

— Ага, — тихо бросила в ответ, взгляд скользнул по грязному фасаду ближайшего дома, по струйке нечистот, сочившейся из-под его фундамента. — Только переписать не получится. Придётся играть свои роли до конца. Я так считаю.

В этих словах не осталось и следа её обычного легкомысленного юмора — лишь горькая, выстраданная правда этого мира, которую приходилось усваивать с каждым шагом. Здесь не существовало сценаристов, не было режиссёра, способного крикнуть «Стоп!» и вытащить из неприятной сцены. Был лишь жёсткий, неумолимый сценарий выживания, где наша роль пока сводилась к роли статистов, пытающихся не угодить под колёса телег главных действующих лиц.

Её слова стали последним штрихом, завершившим картину. Город перестал быть просто чужой, враждебной декорацией — начался его анализ. Не взглядом туриста, а прицельным изучением криминалиста, попавшего на место преступления под названием «Жизнь». Отмечалось расположение улиц, запоминались повороты, оценивался социальный статус людей по одежде и походке. Вот патруль стражников — двое, идут не спеша, но глаза выдают профессиональную настороженность. Вот женщина, несущая воду в двух тяжеленных деревянных вёдрах на коромысле — её согнутая спина красноречивее любых слов говорит о тяготах быта. Вот группа подмастерьев с лицами, испачканными сажей, что-то бурно обсуждающих с энергичными жестами.