Открыв глаза, увидела людей. В Лунной столице грузчики, если и попадались на глаза, носили униформу и работали размеренно, их движения часто сопровождались мягким свечением магических артефактов. Здесь же копошилась серая, утробная масса — люди в лохмотьях неопределённого цвета, сгорбленные под неподъёмными тюками и ящиками. Их лица, опалённые солнцем и вымотанные до полного отупения, казались безжизненными масками с пустыми глазами. Они молча, с животной покорностью, перетаскивали грузы, мышцы напрягались до дрожи, а спины гнулись под непосильной ношей. Никакой магии — только пот, мозоли и надрывы. Зрелище оказалось настолько жалким и отталкивающим, что захотелось отвернуться, но взгляд цеплялся за эти живые воплощения безысходности, и с ужасом ловила себя на мысли, что скоро, возможно, стану одним из них.

— Не залипай, — Рилет ткнула локтем в бок, заставив вздрогнуть. — Выглядишь как принцесса на скотном дворе. Привлекаешь внимание. Двигайся.

Она уверенно повела сквозь хаос, и её рука на предплечье стала единственной точкой опоры в этом катящемся в ад мире. Пришлось двигаться по зыбким мосткам, обходя лужи неопознанной жижи и груды мусора. Кругом стоял оглушительный гам — крики грузчиков, ругань матросов, скрип лебёдок, детский плач и отчаянный лай собак. После звенящей, почти стерильной тишины Имперского дворца этот шум давил на уши, вгоняя в состояние постоянной тревоги.

Рилет привела к концу очереди из таких же оглушённых пассажиров, выстроившихся перед массивными, окованными железом городскими воротами. Рядом ютилась небольшая контора — деревянная будка с заляпанным грязью окошком. И тут я их увидела.

Стража.

Их было пятеро. Добротные, но без изысков кольчуги, поверх которых накинуты плащи яркого, почти кричащего синего цвета с вышитым золотой нитью гербом Авалории — вздыбленный единорог. Плащи были новыми, чистыми, и этот показной, неестественный блеск на фоне всеобщей грязи и убожества резал глаз. Мозг, всё ещё дышащий памятью о прошлой жизни, мгновенно выдал ассоциацию: мигалки на полицейских машинах. Такой же сигнал, такое же предупреждение: «Власть. Не подходи. Подчиняйся».

Они стояли без шлемов, и это делало их ещё более отталкиваемыми. Волосы, мокрые от пота, прилипли ко лбам, лица обветрены и загорелы, а в глазах читалась не просто настороженность — привычная, уставшая недружелюбность. Смотрели они на нас, пассажиров, не как на людей, а как на потенциальную проблему, на скот, которого требуется пропустить через сито.

Их капитан отличался от подчинённых лишь простым стальным шлемом. Без украшений, сугубо функциональный, он отполированной до матового блеска тульёй с незамысловатым гребнем с ужасающей точностью напомнил… старый эмалированный тазик. Тот самый, выцветший голубой таз, в котором отец когда-то грел воду летом на даче. Вспомнилась его холодная эмаль под пальцами, солнечные зайчики, прыгавшие по дну… Эта бытовая, уютная ассоциация из жизни, которой больше не существовало, накатила волной ностальгической тоски и осознания собственного падения, отчего перехватило дыхание. Стояла на гнилых досках вонючего порта, дрожа от страха и отвращения, а в голове — папин тазик. Всё это оказалось настолько нелепым и унизительным, что глаза наполнились предательскими слезами. Пришлось сглотнуть ком в горле, сжать кулаки, впиваясь ногтями в ладони, — боль возвращала в настоящее.

К воротам подошёл капитан «Морского Призрака». Его обветренное и бесстрастное лицо выражало лишь одно — желание поскорее избавиться от груза. Он протянул старшему стражнику свёрток пергамента. Тот лениво развернул его, пробежался глазами по списку.

— Алрик фон Бек! Малькольм де Треви! — его голос, хриплый и громкий, прорезал гул порта.

В толпе пассажиров возникло лёгкое движение — из нашей группы вышли те самые двое стариков-магов. На фоне этой грубой реальности они выглядели ещё более жалкими и потерянными: потрёпанные мантии безвольно висели мешками, а в глазах застыл немой испуг.

Капитан корабля, с тем же выражением лица, с каким сдают бракованный товар, кивнул в их сторону.

— Вот эти двое. Бормочут что-то над своими железками всю дорогу.

В его тоне не было ни злобы, ни сожаления — лишь полное, леденящее душу безразличие. Он продавал их. Просто и без эмоций, как отработанный материал. Внутри всё похолодело — это было слишком знакомо. Таким же холодным тоном Дамиэн произнёс когда-то: «Устал от тебя».

И тут случилось то, чего, казалось бы, следовало ожидать. Старший стражник кивнул, и двое его подчинённых шагнули к старикам. Их движения были отработаны до автоматизма — они даже не смотрели им в лица. Железные захваты, сильные и грубые, вцепились в тощие плечи.

— Что вы?! Мы ничего не сделали! — пискляво взвизгнул Алрик, пытаясь вырваться. — Мы просто учёные! Мы бежали от…

Слова оборвались, когда один из стражников грубо дёрнул его, заломив руку за спину. Второй в это время с глухим щелчком защёлкнул на тонком, дрожащем запястье тяжёлые, почерневшие от времени кандалы. Звук был негромким, но прозвучал громче любого взрыва.

Передо мной были не два жалких старика — я видела саму себя. Ту самую, что стояла в роскошных залах Лунной Империи, беспомощная и униженная, в роли подозреваемой. Ту девушку, которая ещё верила, будто справедливость можно отстоять, а правда имеет значение. Инстинкт, выдолбленный годами криминалистики, сработал быстрее мысли — чистый рефлекс, остаток той, старой меня, ещё не до конца сломленной.

Нога непроизвольно шагнула вперёд, губы сами раскрылись, готовые выкрикнуть протест, потребовать объяснений, вступиться. Воздух наполнился вкусом страха и собственной глупости, но остановиться уже не оставалось сил.

И тут случилось второе падение — не в грязь, а в новую реальность.

Рилет схватила за локоть. Её пальцы, сильные и цепкие, словно стальные тиски, впились в мышцу с такой силой, что от неожиданной, пронзительной боли пришлось ахнуть. Рванула назад, прижав так плотно, что ощутилась жёсткость жилета и тепло чужого тела.

— Стоять! — её шёпот прозвучал резко и властно, не терпя возражений. Прямо в ухо, заглушая всё вокруг.

Попытка вырваться оказалась тщетной — её хватка была мёртвой. Она была не просто сильнее, но и решительнее. Прижав к себе, как мать непослушного ребёнка, она зашипела с такой яростью, что перехватило дыхание:

— Успокойся! Ты сейчас всё испортишь! Это не твоя война!

— Но они… — выдавила я, и голос прозвучал жалко и слабо.

— Их не казнят, дура! Просто проверят и отпустят! Это фильтрация, поняла? ФИЛЬТРАЦИЯ! — она тряхнула за руку, и боль пронзила плечо. — Ты сейчас вылезешь, и нас обеих заберут! Хочешь, чтобы нас бросили в камеру? Я вот не хочу. Я так считаю!

Её фирменная фраза, обычно звучавшая легкомысленным бормотанием, теперь резала слух, как лезвие. Это была не просьба, а суровая констатация выживания.

И я замерла. Вся дрожа, словно в лихорадке, смотрела, как стариков, бормоча что-то и спотыкаясь, уводят вглубь города, за массивные ворота. Их силуэты растворились в полумраке прохода, и щёлканье кандалов больше не доносилось.

Рилет не отпускала локоть, но хватка стала чуть менее цепкой. Она продолжала бормотать, и теперь её слова походили на успокаивающее заклинание, нашептываемое испуганному зверьку:

— Всё хорошо, пташка. Всё в порядке. Просто дыши. Здесь такие правила. Надо играть по ним, если хочешь выжить. Поняла? Выжить.

Кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Во рту стоял вкус железа и унижения. Но не только — сквозь страх и панику пробивалось новое, горькое понимание. Рилет была права. Это был не мой бой. Моя война осталась там, далеко за морем, с тем, кто притворялся принцем. А здесь, в Стек-он-Тенте, правила были иными. Не оставалось места ни рыцарям, ни благородным порывам, о которых она рассказывала. Здесь, в этом вонючем порту, был фильтр. И чтобы его пройти, требовалось быть тихой, незаметной и послушной. Как все.