Полки с книгами — десятки, сотни томов в кожаных переплётах, с потрескавшимися корешками и пожелтевшими страницами — тянулись от пола до потолка, заполняя целую стену. Я подошла ближе, провела пальцами по корешкам, чувствуя шершавую потрескавшуюся кожу: «Она читала их, жила с ними. Они были её миром, когда другого не было».

В углу стоял огромный, окованный железом сундук с выпуклой крышкой и массивным замком. Закрыт; ключ от него, наверное, висел на связке старухи. Я не спрашивала, что внутри. Это была не моя тайна.

Я перевела взгляд на Рилет. Она стояла посреди комнаты, не двигаясь, и смотрела на этот мир, когда-то принадлежавший ей, а теперь казавшийся чужим, как музейный экспонат. Лампу поставила на стол; свет, падая сверху, выхватывал бледное уставшее лицо с глазами, полными слёз, которые она не позволяла себе пролить.

— Здесь я стала тем, кем являюсь, — голос, обычно резкий, звучал глухо, почти безжизненно. — Здесь Силерус учил меня читать. Здесь... здесь я впервые поняла, что такое страх. И что такое одиночество.

Рилет замолчала, провела рукой по столу, стирая пыль; на доске остался чёткий светлый след. В наступившей тишине я услышала, как скрипят половицы под ногами Каллана — он обходил комнату, открывая окна, впуская немного света сквозь забитые снаружи доски, проверял двери, углы, искал то, что могло представлять угрозу.

— Я попала в столицу не потому, что хотела. Потому что должна была. Долги, знаете ли, не прощают, но от них всегда можно сбежать с материка сюда... например.

Она подошла к ближайшему окну, отодвинула старую выцветшую занавеску с бахромой, съеденной молью, и выглянула на улицу. Я видела профиль — острый, напряжённый, с бегающими глазами, искавшими что-то в темноте.

И в этот момент что-то заставило меня подойти к другому окну. Не знаю, что именно. Интуиция? Я отодвинула тяжёлую пыльную портьеру и выглянула наружу.

Напротив, через улицу, возвышался такой же старый обшарпанный дом. Крыша покатая, с тёмными, мокрыми от времени черепицами; на краю, у водосточной трубы, сидел человек. Я увидела его всего на секунду — фигуру в тёмном плаще с низко надвинутым капюшоном, скрывавшим лицо. Он сидел неподвижно, как статуя, и смотрел на наш дом. Смотрел прямо на меня. А потом исчез.

Просто растворился в тенях, как призрак, видение, плод больного воображения. Один миг — и его не стало. Только плащ колыхнулся, уходя за трубу, и тишина сомкнулась над местом, где он только что сидел.

Я замерла. Сердце колотилось где-то в горле, кровь стучала в висках, пальцы, сжимавшие край портьеры, побелели.

«За нами следят, — мысль была ледяной, как дыхание могилы. — С самых ворот, с самой проверки. Тот человек в красной мантии, с тростью и очками на золотой цепи, знал, что мы придём сюда. Знал, где будем. И теперь за нами наблюдают».

Я отошла от окна, задернула портьеру и ни слова не сказала спутникам. Не сейчас. Не здесь. Если скажу, они начнут искать, проверять, выходить на улицу. А выходить сейчас — значит попасть в ловушку. Ту, что, возможно, уже расставлена.

Рилет, не заметив моего состояния, чиркнула кресалом, зажигая еще одну лампу — на каминной полке. Свет стал ярче, теплее; комната, ещё секунду назад такая мрачная, наполнилась уютом, которого, казалось, не было здесь много лет.

— Ну что, — голос стал привычным — насмешливым, почти бодрым. — Давайте устраиваться. Алиса, поможешь мне с пылью? Я так считаю, нам здесь жить, так что пусть будет чисто.

Я взяла тряпку, протянутую из одного из бесконечных карманов на жилетке, и принялась стирать пыль с подоконника, полок, рам. Механические, почти автоматические движения отвлекали от мыслей о фигуре на крыше, о серебристых нитях, о том, что кто-то знает, где мы, и, возможно, уже готовит ловушку.

Рилет тем временем рассказывала о планах на Турнир: где узнать ставки, найти нужных людей, обойти проверки. Я слушала вполуха, кивая в нужных местах, но мысли были далеко — на крыше, где только что сидел человек в тёмном плаще.

«Кто ты? — думала я. — Почему следишь за нами? Что тебе нужно? Кто послал — чиновник, инквизиция, Капитул, сам король?»

Вопросы роились в голове, как осенние мухи, — назойливые, неотвязные. Ответов не было. Пока.

Пылинки, кружась в воздухе, сверкали крошечными звёздами; на мгновение мне показалось, что мы не в заброшенном доме на окраине столицы, а в другом месте — тёплом, безопасном, где нет страха и погони. Но лишь на мгновение.

Каллан закончил проверку и подошёл к окну — к тому самому, у которого я стояла. Выглянул наружу, прищурился, вглядываясь в соседний дом. Я затаила дыхание: если заметит фигуру на крыше, спросит, почему я ничего не сказала...

Но он ничего не заметил. Покачал головой, отошёл от окна; лицо, освещённое лампой, было спокойным — насколько спокойным может быть лицо человека, всю жизнь ждущего удара из темноты.

— Всё чисто. Похоже, здесь безопасно.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

«Безопасно, — мысль была горькой, как полынь. — Только до тех пор, пока ОНИ не решат, что пора действовать. А они решат. Рано или поздно».

Рилет, не замечая моего состояния, разбирала вещи, раскладывая их по полкам, стульям, столу. Двигалась быстро, уверенно; в каждом жесте чувствовалась хозяйка, знающая, где что лежит, даже спустя годы. Она была дома. Это знание, тёплое, почти забытое, согревало, заставляло улыбаться, напевать что-то под нос. Я слушала, как она говорила о том, что нужно провести Гнидку во внутренний двор, чтобы лошадь пощипала свежей травы.

Я смотрела на Рилет и думала: «Она заслужила этот дом. Покой, безопасность, возможность не бояться. Но мы не можем дать ей этого. Пока мы здесь, пока за нами следят, пока тот человек в красной мантии знает, кто мы, — мы все в опасности».

Каллан подошёл, встал рядом; я почувствовала тепло его тела — твёрдое, надёжное, почти родное.

— Ты в порядке? — тихо спросил он.

Я подняла глаза и заставила себя улыбнуться.

— Да. Просто устала. День был долгий.

Он кивнул, не поверив, но не стал спрашивать. Знал: если захочу рассказать — расскажу. Если нет — значит, есть причины.

Я отошла от окна, подошла к столу, где Рилет расставляла посуду — старую, потрескавшуюся, но чистую, вымытую, наверное, той самой старухой, хранившей этот дом все годы.

«Мы здесь, — оглядывая комнату, этих людей, этот свет, думала я. — В столице. Есть крыша над головой. И вот-вот начнётся то, ради чего прошли весь путь. Великий Турнир. И, может быть, там мы найдём ответы».

Я взяла тряпку и продолжила стирать пыль, слушая, как Рилет напевает старую забытую песню. Мы были здесь. Вместе. И этого, наверное, достаточно. Пока что.

Конец семнадцатой главы.

Внимание, друзья - первый том Принца вышел в бумаге! Подробности читайте в моём ТГ :)

Таша и бУкОвЫ

Дом отогревался медленно и недоверчиво.

Огонь в очаге давно осел, превратившись в красное дыхание под серой коркой золы, но старые доски всё ещё потрескивали, будто вспоминали, каково это — держать тепло. На спинке стула сохли плащи. Гнидка изредка переступала во внутреннем дворе, звякая поводом о кольцо. Рилет спала, завернувшись в одеяло и поджав колени. Каллан устроился у стены возле входной двери — сидя, с мечом поперёк бёдер. Даже во сне он выглядел человеком, которого забыли предупредить, что ночь предназначена для отдыха.

Я не спала.

Сначала мешала фигура на крыше. Потом — то, что я ничего о ней не сказала. Теперь оба обстоятельства прекрасно поддерживали друг друга, не давая закрыть глаза дольше, чем на несколько секунд.

Я сидела на полу у окна, за тяжёлой портьерой. Лампу погасили. Через щель между тканью и рамой в комнату просачивалась тонкая полоска уличного света. Иногда её пересекали тени запоздалых прохожих. Большинство двигалось быстро: два-три шага, пауза у выбоины, снова шаги. Артория засыпала не сразу. Где-то ещё пели, ругались, катили бочки, закрывали ставни. Город ворочался за стенами, устраиваясь удобнее, и от каждого движения дрожал старый дом.