Я кивнула, чувствуя, как дрожат колени, ноет каждая мышца, горит лицо, покрытое кровью и копотью.

Мы поднимались обратно и уже вышли к развилке, где с абсолютно белым лицом ждал Ян. Он, видимо, слышал звуки битвы и переживал за нас. Кровь шумела в ушах, заглушая все остальные звуки. Слышала только собственное дыхание — хриплое, прерывистое — и стук сердца, отдающийся в висках, в горле, в кончиках пальцев, все еще сжимавших Осколок. Безжизненный, холодный, камень вернулся в свое обычное состояние. Адреналин, разогнавший кровь, требовал выхода, движения, действия, чего-то, что разорвало бы петлю, затягивающуюся на шее.

Я смотрела на Каллана.

Он шел ко мне спиной, и фигура, освещенная догорающими факелами, казалась высеченной из черного камня. Широкие плечи, напряженная спина, руки, все еще сжимающие окровавленный меч. Стоял — скала, стена, барьер между мной и смертью. И в этом было что-то такое, отчего сердце снова и снова пропускало удар, а в груди разгорался тот самый необъяснимый запретный огонь. Я снова посмотрела на спину, на то, как держится — даже сейчас, после боя, после смерти, после всего, — с той непоколебимой, почти нечеловеческой выправкой, ставшей второй кожей. Смотрела и не могла отвести взгляд.

Внутри что-то оборвалось.

Не знаю, что это было. Адреналин, все еще бурлящий в крови, благодарность, переполнявшая душу, или то самое чувство, которое так тщательно прятала, отрицала, боялась назвать даже перед собой. Но в какой-то момент, когда он встал передо мной, объясняя что-то Яну, — живой, тяжело дышащий, покрытый кровью врагов, но несгибаемый, как сталь, — что-то щелкнуло. И я перестала думать.

Сделала шаг. Второй. Третий. Не помню, как оказалась рядом. Не помню, как убрала Осколок в карман, как протянула руки. Помню только спину, широкую, сильную, и то, как она напряглась от прикосновения.

Я потянула его к себе, разворачивая. Руки обхватили шею, пальцы запутались в волосах, влажных от пота, покрытых угольной пылью. Прижалась всем телом, чувствуя под пальцами холод металла, жесткость доспехов, а сквозь них — тепло живого, тяжело дышащего человека. Того, кто стал для меня чем-то большим, чем просто попутчик, союзник, рыцарь, давший клятву.

Закрыла глаза и поцеловала.

Губы оказались жесткими, неподвижными от неожиданности. Он не отвечал — замер, как громом пораженный, превратившись в статую, в камень. Я чувствовала его растерянность, смущение, полную абсолютную неготовность к тому, что только что произошло. И от этого внутри, под слоем безумной всепоглощающей смелости, шевельнулось что-то робкое, испуганное.

«Что я делаю?» — мелькнула на периферии сознания паническая мысль. Но остановиться не могла. Не могла отстраниться. Не могла разжать пальцы, сжимавшие волосы, притягивая ближе, ближе, ближе.

Секунда. Другая. Не было ни капель воды, ни треска факелов, ни тяжелого дыхания. Только стук сердец, слившийся в один бешеный панический ритм. И тогда рука, все еще сжимавшая окровавленный меч, медленно опустилась. Я услышала глухой металлический стук — лезвие коснулось камня. Свободная рука, тяжелая, сильная, легла на талию, прижимая крепче.

Он ответил. Губы дрогнули, и я почувствовала, как напряжение уходит, растворяется, тает, уступая место чему-то другому. Нежному? Нет, не нежному. Каллан де Верн не умел быть нежным, это уже стало ясно. Но в этом поцелуе, неуклюжем, почти отчаянном, было что-то такое, отчего сердце, и без того колотившееся где-то в горле, словно растаяло.

Поцелуй длился всего несколько мгновений. Но они казались вечностью — той самой, что вмещает целую жизнь. Я чувствовала его дыхание, смешанное с моим, запах — металла, пота, дыма, угольной крошки. Чувствовала, как пальцы сжимают ткань плаща, натягивая, щупая талию. И в этой секунде, в безумном невозможном мгновении не было ни страха, ни сомнений, ни прошлого, ни будущего. Только мы. Только сейчас.

Я отстранилась первой. Сделала шаг назад, и рука, все еще лежавшая на талии, скользнула вниз, разрывая контакт. Чувствовала, как пылают щеки, как жар, поднимаясь от шеи, заливает лицо, уши, самые корни волос. Не знала, куда смотреть — на него, на Рилет, на Яна, так и замершего с открытым ртом, на шахтеров, уже спустившихся в шахту убирать туши монстров. Их было несколько — молчаливых, серых, с красными лицами, которые сейчас, в этот самый миг, были обращены к нам, и в глазах, обычно таких безжизненных, читалось изумление. Кто-то тихо присвистнул.

Перевела взгляд на Каллана.

Стоял, все еще не двигаясь, и на лице, освещенном догорающим факелом, происходило невероятное. Ледяная маска, носимая как доспех, как вторая кожа, треснула. Под ней, сквозь глубокие трещины, проступало живое, человеческое, такое, чего я никогда не видела на этом лице, высеченном из камня и стали. Смущение. Чистое, искреннее, почти детское.

Каллан де Верн, рыцарь, бастард короля, человек, только что рубивший монстров с холодной безжалостной эффективностью, стоял передо мной, и щеки, измазанные копотью и кровью, заливала краска. Она поднималась от шеи, растекалась по скулам, доходила до корней волос, до ушей, которые, я заметила с каким-то странным, почти болезненным восторгом, стали пунцовыми.

Он отвел взгляд. Движение резкое, почти испуганное, и в этом неловком неуклюжем жесте было столько человеческого, столько непривычного, что перехватило дыхание. Пытался вернуть утраченную невозмутимость, собрать маску по кусочкам, надеть снова, но пальцы, когда поднял меч и начал пристегивать к поясу, дрожали. Едва заметно, но я видела.

— Пойдем, — голос, когда наконец заговорил, прозвучал хрипло, сдавленно, на удивление тихо. Не смотрел на меня. Смотрел куда-то в темноту штрека, в сторону тел поверженных тварей, на факелы, на что угодно, только не на меня. — Заберем награду. И двинемся дальше. На запад.

Он двинулся к выходу, и походка осталась той же — твердой, размеренной, но я заметила, как напряжены плечи, как неестественно прямо держится спина, как сжата рука на эфесе меча. Шел не оглядываясь, и мне показалось: если бы мог, бежал бы. Бежал от меня, от этого момента, от того, что только что произошло.

Я смотрела ему в спину и чувствовала, как жар, только начавший спадать, снова заливает лицо. Что я наделала? Зачем? Почему? Вопросы роились в голове, как обезумевшие птицы, не находя ответа. Я, поклявшаяся себе никогда больше не доверять, не открываться, не подпускать никого слишком близко, только что сама, без всякого принуждения, без угрозы, без страха, бросилась к нему. Сама. Обняла. Поцеловала. При всех.

— Алиса, — голос Рилет прозвучал рядом, и я вздрогнула, выныривая из оцепенения. Та стояла, прислонившись плечом к стене, пропуская шахтеров в глубь туннеля, и смотрела с выражением, в котором смешались изумление, восторг и плохо скрываемое злорадство. Медленно, очень медленно, закрыла рот, так и оставшийся открытым с того момента, как я бросилась к Каллану. В глазах, хищных, цепких, плясали чертики. Перевела взгляд с меня, пылающей, растерянной, на рыцаря, который, все еще не оборачиваясь, уже скрывался в темноте штрека. Уголки тонких насмешливых губ начали подрагивать.

— Ну, Алис, — произнесла, и в голосе слышалось такое, отчего захотелось провалиться сквозь землю, раствориться в черной вонючей глубине, стать одной из туш, лежавших в глубине третьего уровня шахты Торна. — Я, конечно, догадывалась… — не закончила, только покачала головой, и в этом жесте было столько всего, что я не знала, смеяться или плакать.

— Рилет, — простонала жалко, по-детски. — Пожалуйста…

— Что «пожалуйста»? — захлопала глазами, и невинность эта оказалась такой фальшивой, такой нарочитой, что я невольно улыбнулась, несмотря на стыд, на смущение, на безумный всепоглощающий хаос, творившийся внутри. — Я ничего и не говорю.

Подошла, обняла за плечи, и я почувствовала, как сильные цепкие пальцы сжимают руку.

— Потом расскажешь, — шепнула на ухо, и в голосе, несмотря на насмешку, слышалось что-то теплое, почти нежное. — Я же вижу, какая ты. Сломанная. Увидела еще на корабле. Но раз ты… сама сделала первый шаг. Наверное, он этого достоин?