— Значит, не проигравшие, — произнесла Рокси.

— И не победители. И не обязательно без покровителя. Пока всё, что у нас остаётся, — дополнительный осмотр и одинаковое стирание записи.

— И странные способности, — сказал Каллан.

Я посмотрела на него.

— У двоих.

— У Олвина и Сейры.

— Двое из пяти — повод проверять. Не повод объявлять правило.

Он кивнул. Не спорил.

Рилет постучала ногтем по листу.

— Красную черту ставит не один человек. Я нашла двух старших писцов, которые её видели. Оба говорят одинаково: лекарь сообщает о несоответствии, потом приходит подтверждение сверху. Иногда от королевского надзора, иногда от служебного распорядителя. Кто именно решает — никто не знает или очень хорошо знает цену молчанию.

— То есть медицинский сигнал и административный, — сказала я.

— Если хочешь превратить их красивую чушь в скучные слова — да.

— Скучные слова реже врут.

Брут хмыкнул.

— А сова?

Я посмотрела на медный жетон, завернутый в ткань. Сова была на двери. На тележке. На зажиме. У ночного наблюдателя — если мои воспоминания не подсовывали мне удобную форму. Королевский глаз. Служба. Доступ к реестрам. Всё складывалось слишком хорошо.

— Мы знаем, что сова есть внутри маршрута, — сказала я. — Не знаем, кто отдаёт приказы. Сова не равна королю. И не равна Капитулу. Пока.

Каллан оттолкнулся от стены.

— Я нашёл нижний проход под лечебным сектором.

Все посмотрели на него.

— Старый технический тоннель. Им пользуются тележки. Выход должен быть за внешней стеной Турнира, в городском служебном дворе. Днём я не смог пройти дальше. Там отдельная охрана.

— Сова?

— На воротах нет. На пломбах тележек есть.

Я автоматически потянулась к карандашу и только потом вспомнила, что здесь был обломок угля. Провела новую линию от западного коридора вниз.

Не человек. Маршрут. Не способность. Процедура.

Если бы передо мной лежало обычное дело, я бы строила цепочку перемещения предмета: кто изъял, кто упаковал, кто подписал, кому передал. Здесь предметом был человек. От этого метод не становился хуже. Только отвратительнее.

— Нам нужно увидеть момент выбора, — сказала я. — Не после. Кто замечает, кто подтверждает и кто переводит в отдельный поток.

— Завтра Брут снова дерётся, — напомнила Рокси.

— Я знаю, — сказал Брут. — Трудно забыть единственную интересную часть происходящего.

— Твой следующий противник с Южных островов, — сказала Рилет. — Букмекеры уже продают историю, что он руками ломает весла и ест мясо побеждённых.

— А он реально ломает?

— Понятия не имею. Но ставки растут.

Брут пожал плечами.

— Значит, выиграю и победа станет дороже.

Я почти улыбнулась, но поймала взгляд Каллана. Он не смотрел на Брута. На меня.

— Есть ещё кое-что, — сказал он.

Комната стала тише, хотя никто не замолчал нарочно.

Я поняла раньше, чем он продолжил.

— Не сейчас.

Каллан остановился.

— Я хотел сказать…

— Я знаю, о чём.

В памяти слишком легко возникла другая теснота: каменная стена, чужая ярость, рот, которому не оставили выбора. А следом — ниша под трибунами, его ладонь на моей талии только потому, что я сама её туда положила, и поцелуй, начатый мной. Два воспоминания стояли рядом и не отменяли друг друга. Тогда, перед лагерем разбойников – он подошёл вплотную, прижал меня спиной к дубу и начал говорить, что я «слишком много вижу» и за такую проницательность платят кровью, памятью или душой. Он фактически сорвался из-за того, что я добралась до самой болезненной его тайны — что в нем что-то сидит. Да, после этого у нас были момент просветления и романтики, но за агрессию он так толком и не извинился.

— Нам всё равно придётся поговорить, — сказала я тише. — Но не ночью над делом о пяти исчезнувших людях.

Каллан задержал взгляд на моём лице, затем коротко кивнул.

— Хорошо.

Он отошёл обратно к двери. И это «хорошо» почему-то оказалось важнее любых слов, которые он мог сейчас подобрать.

Позже, когда Рокси с Брутом ушли в соседнюю комнату, Рилет задержалась у стола. Сделала вид, что собирает бумаги, хотя дважды переложила один и тот же лист.

— Ты сама его поцеловала? — спросила она наконец.

— Да.

— Потому что хотела?

Вопрос был задан без улыбки.

Я посмотрела на неё.

— Да.

Рилет кивнула, будто сверила сумму и она сошлась.

— Тогда прекрасно. А если он решит, что это вычеркнуло старый долг, я могу помочь напомнить. У меня есть молоток.

— Очень тонкий подход.

— Я торговец. Тонкость переоценена, я так считаю.

Она ушла спать.

Я собрала листы. Каллан всё ещё стоял у двери. Когда я проходила мимо, он отступил, освобождая дорогу. Никакой попытки коснуться. Никакого вопроса.

Я сама задержала его за запястье. Всего на секунду.

Под пальцами была тёплая кожа и ровный пульс. Тело помнило, как чужая рука когда-то замкнулась вокруг меня без разрешения. Но сейчас держала я. И могла отпустить в любую секунду.

Я отпустила.

— Завтра ищем не людей, — сказала я. — Ищем момент, когда их перестают считать участниками.

Каллан посмотрел на мои пальцы, потом снова мне в лицо.

— Понял.

В ту ночь я впервые за долгое время заснула не потому, что усталость победила страх.

У меня снова было дело. И это пугало почти так же сильно, как радовало.

На следующий день Турнир начал шуметь раньше солнца.

К тому времени, когда мы вошли во внутренний двор, букмекеры уже орали коэффициенты, оружейники ругались из-за очереди, а глашатай с выражением человека, лично ответственного за величие королевства, перечислял подвиги людей, которых в большинстве видел впервые.

Брут ждал у арены, переминаясь с ноги на ногу. Повязку с ключицы сняли. Синяк на виске стал темнее, но двигался он так, будто вчерашний бой произошёл с кем-то другим.

— Твой соперник пришёл, — сообщила Рилет.

Брут посмотрел через её плечо.

— Где?

— Вон та гора с косами.

Я проследила за её взглядом.

Мужчина у противоположного входа был огромным даже по меркам людей, которых Турнир специально собирал для взаимного травмирования. Чернокожий, выше Брута почти на ладонь, с тяжёлыми плечами и длинными косами, перехваченными кожаными шнурами. На нём был короткий кожаный доспех без рукавов, слишком лёгкий для его массы, и широкий пояс с металлическими пластинами. Рядом лежала дубина, которую здесь почему-то зарегистрировали как допустимое оружие.

Если бы художнику с Земли заказали «варвара с далёких островов» и заплатили за отсутствие фантазии, он нарисовал бы примерно это.

— Его зовут Рамор, — сказала Рокси. — Южные острова. Два боя в отборочных дворах. Оба закончил быстро.

— Хорошо, — сказал Брут.

— Что именно?

— Быстро.

Глашатай поднял жезл.

— С берегов Южного архипелага! Человек, который пережил шторм на корабле без мачты и троих противников без лекаря! Участник двести девяносто девять — Рамор!

Рилет наклонилась ко мне.

— Про шторм, скорее всего, правда. Про троих — просто набивают цену ставки.

Толпа взревела, когда Рамор вышел в круг. Он поднял дубину одной рукой и ударил ею по камню. По белой поверхности побежала трещина. Судья выругался.

Брут вышел следом без представления. Глашатай попытался начать историю про медведя, но Брут уже стоял у красной линии.

— Он всё-таки играет роль медведя, — заметила Рокси.

Контрольные браслеты защёлкнулись на обоих запястьях. Подавляющий контур вспыхнул по краю арены и успокоился. Никаких сигналов активной магии.

Рамор улыбнулся Бруту. У него были очень желтые зубы и выражение человека, который наконец увидел задачу, достойную утра.

Брут не улыбнулся.

Жезл опустился.

Рамор оказался быстрым.

Не «быстрым для такого огромного человека». Просто быстрым. Первый взмах дубины прошёл там, где секунду назад была голова Брута. Второй удар пришёлся в плечо, и звук разошёлся по арене тяжёлым хлопком. Брут качнулся на полшага.