И тишина. Она обрушилась, как проклятие: глубокая, звенящая, абсолютная. В ней биение моего собственного сердца отдавалось в висках ударами огромного погребального колокола. Ни пения птиц, ни шороха листьев под ногами, ни даже дыхания спутников — лишь пугающий, всепоглощающий вакуум, давивший на барабанные перепонки и рождавший в душе безотчётный, животный ужас. Гнидка, до того покорно бредшая за Рилет, вдруг всхрапнула, забила копытами и попятилась, мотая головой. Она чуяла то, чего мы, люди, ещё не могли осознать, — странность, въевшуюся в само основание этого места.

— Клянусь всеми богами... — выдохнула Рилет одними губами, и звук её голоса, едва родившись, тут же умер, поглощённый жадной тишиной. Она заворожённо смотрела вверх, на уходящие в небо стволы, и в глазах, обычно насмешливых и циничных, застыло непривычное, почти детское изумление. — Это что за хрень такая?

Каллан стоял неподвижно, и лицо его, обращённое к деревьям, было непроницаемо, как маска. Но я видела, как напряглась спина, как побелели костяшки сжатых в кулаки пальцев. Он не знал. И это незнание пугало его так же, как и нас.

Он медлил с ответом, и пауза затягивалась, становясь почти неприличной.

— Поющий Лес, — наконец произнёс Каллан тихим, странно приглушённым голосом. — Я слышал о нём в детстве от... одного человека. Старые легенды. Считал их сказками. Местные говорили, что здесь когда-то жили духи и феи, помогали окрестным деревням с урожаем, лечили скот. И что лес этот... пел. Каждое дерево издавало свою ноту, когда ветер касался стволов.

Он замолчал, и я вздрогнула, представив себе целый лес, поющий сложную, гармоничную мелодию, созданную дыханием самой земли.

— А потом пришёл Арториус, — голос Рилет прозвучал резко, грубо разрывая очарование легенды. Она со злостью хлестнула поводом по сапогу. — И лес «замолчал», я так понимаю. Как и всё в этой стране. Ну просто прекрасно. Идти туда, значит, нельзя, а обходить — лишнее время, которое, как вы помните, у нас не резиновое. Турнир ждать не будет.

Каллан не ответил на выпад. Просто стоял и смотрел вглубь Леса, и я знала: в голове у него сейчас происходит сложный, мучительный расчёт — оцениваются риски, взвешиваются альтернативы, ищется оптимальный путь.

Я отошла на несколько шагов в сторону, к самой границе, где мёртвая, усыпанная хвоей земля сменялась ковром живых серебристых листьев. Мне нужно было увидеть, понять — что-то внутри, странное, тревожное чувство, тянуло к этому месту. Пальцы сами, словно подчиняясь чужой воле, нырнули в карман и сомкнулись на прохладной гладкой поверхности Осколка. Он был тёплым — не обжигающим, как вчера, когда сопротивлялся тьме идола, а уютно, почти ласково тёплым, точно нагретый солнцем камень на берегу моря.

Я украдкой, стараясь, чтобы движения не заметили ни Каллан, ни Рилет, достала артефакт и поднесла к глазу — и замерла, потрясённая, забыв, как дышать.

Монохромный мир Леса был прекрасен. Он не был пустым: ни капли той липкой, отвратительной тьмы, что клубилась вокруг идола в подвале. Весь Лес, от корней до скрытых туманом крон, пронизывали тончайшие сияющие нити — золотистые, зеленоватые, тёплые. Они сплетались в сложную, невероятно гармоничную сеть, которая дышала, пульсировала, жила своей, непостижимой для меня жизнью. Это не было похоже на агрессивную, хищную магию жезла Нилрема — нечто совершенно иное: древнее, спокойное, мирное. Словно сама земля, сами камни и стволы оказались пронизаны застывшей музыкой, ожидающей своего часа. Я видела, как нити тянутся к нам, осторожно касаются силуэтов и, не находя во мне привычной искры, отступают в недоумении.

«Он не враждебен, — пронеслась в голове ясная, чёткая мысль. — Он... ждёт. Чего-то ждёт. Или кого-то».

Я опустила Осколок и с трудом сглотнула. Сердце колотилось уже не от страха, а от странного, щемящего предчувствия. Этот лес был не просто декорацией — он был свидетелем и жертвой, а возможно, и хранителем чего-то важного.

— Мы идём, — голос Каллана разрушил всю магию момента. Он принял решение, и теперь слова звучали сухо, как приказ. — Неизвестно, какие защитные чары здесь ещё работают. Идти след в след, не шуметь, ничего не ломать. Ясно?

Рилет хмыкнула, но спорить не стала. Поджав губы, она поправила поклажу на понурой, испуганной Гнидке и решительно повела её к границе. Я бросила последний взгляд на стену мёртвого, изуродованного леса за спиной, а затем — на сияющую, полную тайной жизни стену перед нами.

Каллан шагнул первым. Сапог опустился на ковёр серебристых листьев, и тишина, казалось, сделалась ещё глубже, ещё напряжённее — золотистые нити в моём видении дрогнули, натянулись, реагируя на чужеродное присутствие. Рилет, ведя упирающуюся Гнидку, шагнула следом, и лошадь, переступив невидимую границу, вдруг замерла, перестала сопротивляться и пошла так тихо, словно боялась нарушить священный покой этого места.

Задержав дыхание, я сделала шаг вперёд. Воздух вокруг сгустился, стал плотным, как вода, и в ушах на мгновение зазвенело от давления чужой, древней магии, ощупывавшей всю меня, до самых костей. Переход оказался резким, осязаемым, почти физическим.

Это походило на погружение в тёплую, густую, напоенную солнцем воду, только вода эта состояла не из влаги, а из света. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь густую листву где-то высоко-высоко, в недосягаемой вышине, проходили сквозь бесчисленные слои серебристых листьев, и каждый лист, словно витражное стекло в древнем соборе, окрашивал их в свой неповторимый оттенок: зелёный, золотой, изумрудный. Мягкий, приглушённый, мерцающий свет струился сверху, ложился на землю причудливыми, медленно плывущими узорами, и казалось, что сам воздух здесь стал видимым, осязаемым, живым.

Я замерла, боясь пошевелиться, боясь спугнуть наваждение. Воздух оказался напоён ароматами — такими густыми и многогранными, что на мгновение закружилась голова. Пахло влажной, прогретой солнцем землёй; пахло мхом, но не тем затхлым, болотным, что ковром устилал мёртвый лес снаружи, а чем-то пряным, сладковатым, напоминавшим дорогой табак или ваниль; пахло цветами — я не видела их, но чувствовала в этой сложной, чарующей композиции тонкий медовый аромат, смешанный с терпкой горечью полыни и согревающей ноткой корицы. Каждый вдох был как глоток выдержанного вина — пьянил, расслаблял, заставлял забыть, что всего в нескольких сотнях шагов отсюда лежит мёртвая, выжженная земля.

И тишина. Та самая, что у границы давила на уши, заставляя сердце биться в панике, здесь, внутри, преобразилась полностью — больше не пустая и не враждебная, а наполненная, живая. Она обволакивала, как тёплое одеяло, проникала под кожу, в самые кости, и я чувствовала, как напряжение, сковывавшее плечи все эти дни — нет, недели, — начинает медленно, по капле отпускать. Странное, почти забытое чувство покоя. Чувство, что наконец-то пришла домой — или, по крайней мере, в место, где тебе рады.

Я не могла отвести взгляд от земли, устланной всё теми же серебристыми листьями — широкими, с чёткими, словно прочерченными резцом прожилками, — и они не лежали неподвижно, а колыхались: медленно, ритмично, будто дышали в унисон с невидимым огромным сердцем, бьющимся глубоко под корнями. В их движении не было ничего пугающего — напротив, оно завораживало, гипнотизировало, заставляло кровь бежать медленнее, а мысли успокаиваться, выстраиваться в ровную, плавную линию.

Не помню, сколько простояла так — минуту, две, целую вечность. Время здесь, под этими сводами, текло иначе, подчиняясь не солнцу и не звёздам, а тому самому медленному, глубинному ритму, что пульсировал в земле, в стволах, в воздухе. Зачарованная, загипнотизированная, я не могла заставить себя пошевелиться.

Первым, что вырвало меня из транса, стал звук — не резкий, не пугающий, совсем наоборот. Низкий, глубокий, бархатистый, он родился где-то под ногами, прокатился по корням, поднялся вверх по полому стволу ближайшего дерева и растворился в кронах, оставив после себя долгое трепетное эхо. Нота виолончели — чистая, идеальная, взятая рукой невидимого, нечеловеческого мастера.