— Мы защищали людей от чудовищ, — тихо, почти шёпотом сказал он. — Потом нас научили видеть чудовище в каждом, кто не помещался в рамки Короны.

Слова повисли в воздухе — никто не решался их разбить. Даже ветер, казалось, затих, прислушиваясь.

Я перевела взгляд на менгир. Старый, молчаливый камень, покрытый стёртыми знаками, возможно, был свидетелем всего этого. Видел, как строилось королевство. Как магия была частью жизни. Как её объявили вне закона. Видел костры, виселицы, казни. И молчал. Потому что камни умеют молчать лучше людей.

— А что, если... — начала я и осеклась, не зная, как сформулировать вертевшееся на языке.

Рилет подняла голову, Каллан тоже повернулся. Я собралась с мыслями.

— Что, если обе версии — и официальная, и «рыночная» — не противоречат, а дополняют друг друга? Если Арториус действительно верил, что борется с хаосом, но его борьбу перехватили те, кому выгодно превратить магию в бизнес? Если он думал, что создаёт порядок, а на самом деле создал монстра, которого уже не может контролировать?

Каллан долго молчал, потом медленно кивнул.

— Возможно. Но даже если так, сути это не меняет. Монстр есть. Он живёт в столице. И этот монстр — мой отец. Как бы он ни хотел этого признавать.

Рилет нервно усмехнулась, потянулась за флягой и сделала большой глоток.

— Весёленькая перспектива, — вытирая губы рукавом, сказала она. — Прямо как в старых сказках: иди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что, а потом попробуй выжить. Я так считаю.

— Иди и не оглядывайся, — тихо добавил Каллан. В голосе прозвучало то, чего я раньше не слышала: усталость, обречённость, а может, и то и другое.

Мы сидели у древнего камня, под сенью менгира, помнившего времена, когда Авалория была другой — живой, дышащей, полной магии, не загнанной в подполье, не превращённой в товар и не служившей оправданием для костров. Впервые за долгое время я поняла: мы не просто беглецы. Не жертвы обстоятельств, которых швыряет из стороны в сторону, как щепку в бурном море. Мы — следователи. Видели улики, собрали показания. Оставалось лишь найти того, кто стоял за этим хаосом, и понять истинную цель.

Рилет, разрушая затянувшуюся паузу, встала, отряхнула плащ и посмотрела на Каллана.

— Ладно, рыцарь, — в голосе снова зазвучали привычные боевые нотки. — Официальную историю послушали, мою версию — тоже. Теперь давайте собираться. До столицы ещё топать и топать, а разговоры можно вести и на ходу.

Каллан кивнул, поднимаясь. Гнидка, почувствовав, что привал кончается, недовольно всхрапнула и мотнула головой.

Я встала последней, на прощание прикоснулась к шершавому тёплому боку менгира, провела пальцами по стёртой спирали, которая, возможно, означала жизнь, движение или нечто давно забытое людьми.

«Ты видел всё, — подумала я. — Видел, как начиналась эта история. Может, увидишь и то, как она закончится».

Камень молчал.

Менгир остался за спиной — тёмный молчаливый страж, исчезающий в серой дымке, когда мы вышли на тракт и двинулись дальше. Гнидка, отдохнувшая и посвежевшая, шла бодрее; Рилет, сидевшая впереди, даже не натягивала поводья, позволяя лошади выбирать шаг самой. Я снова устроилась в седле — ноющая боль в пояснице понемногу утихала, сменяясь привычной, уже почти родной усталостью. Каллан шагал рядом; присутствие рыцаря — твёрдое, неотступное — действовало успокаивающе, как метроном, отбивающий ровный неумолимый ритм.

Пейзаж вокруг менялся. Равнина, до этого пустынная и плоская, начала волноваться — не холмами, нет, скорее лёгкой едва заметной рябью, словно земля под нами дышала, но неглубоко, поверхностно, боясь расправить лёгкие. Тракт, всё ещё широкий и накатанный, петлял между полями, но поля выглядели странно: заброшенными, но не запущенными; истощёнными, но не оставленными по доброй воле.

Я присмотрелась внимательнее. Когда-то здесь, видимо, выращивали зерно — ещё угадывались ровные параллельные борозды, тянувшиеся на сотни метров, — но теперь борозды заросли бурьяном: высоким, жёстким, с редкими блёклыми цветами и колючими ломкими стеблями. Земля под ними — серая, пыльная, потрескавшаяся, не чернозём и не глина, а нечто среднее, выжатое, безжизненное, как старая тряпка, которую отстирывали до дыр, пока ткань не истончилась и не начала расползаться.

— Что здесь было? — спросила я, кивнув в сторону полей. — Пшеница? Рожь?

Каллан проследил за взглядом; лицо сделалось мрачным, почти виноватым, будто лично нёс ответственность за умирающую землю.

— Всё подряд, — ответил негромко. — Зерно, овощи, корнеплоды. Эти поля кормили столицу. Вернее, пытались кормить. Три года назад здесь случился голод. Не уродилось ничего: сначала засуха, потом морозы, затем нашествие саранчи. Люди умирали прямо на улицах. Король приказал выжать из земли всё, что можно. Крестьяне пахали ночами, молились всем богам, каких знали, но земля уже не давала. Выдохлась.

Рыцарь замолчал. Рилет, до того молча глядевшая на поля, хмыкнула — коротко, зло.

— И никто не спросил, почему? — в голосе зазвенел тот самый металл, который я научилась распознавать как предвестие бури. — Не подумали, может, дело не в погоде, а в том, что земля сама по себе умирает? Потому что те, кто умел с ней говорить, давно висят на столбах.

Каллан не ответил. Я видела, как напряглись плечи, как пальцы на рукояти меча сжались сильнее обычного. Он знал. Знал и молчал — красноречивее любых слов.

— Ты говорил, — осторожно нарушила я повисшую тишину, — что ковены раньше помогали с урожаем. Что это было... частью старой системы. Расскажи подробнее.

Каллан покосился на меня — взгляд быстрый, оценивающий, словно решал, стоит ли доверять эту правду или снова спрятаться за официальной версией. Потом, видимо, решился.

— Это были не просто маги, колдовавшие ради заработка, — медленно, подбирая слова, сказал он. — Каждый ковен привязан к определённому месту: к реке, лесу, холму, роднику. Заключали... договор. Не с королём и не с лордом, а с самой землёй, с духами, обитавшими там, или силами, дремавшими в недрах. Люди приносили дары — молоко, хлеб, мёд, иногда просто уважение. А ковен выступал посредником: просил дождь в засуху, тепло в холода, защиту от вредителей. И земля отвечала.

Рыцарь помолчал. Я заметила, как обычно ровный, безэмоциональный голос дрогнул — едва заметно, но я услышала.

— Говорят, раньше с одного поля снимали два урожая в год. Два! Представляете? Зерно крупное, сочное; хлеб из него — пышный и сладкий, без всякой закваски. Овощи вырастали размером с голову младенца. А вкус... — он покачал головой, и в этом жесте проступила такая тоска, что сердце защемило. — Не застал. Но старики рассказывали. Те, кто помнил.

— А теперь? — тихо спросила Рилет. В голосе не слышалось привычной насмешки — только усталая, горькая констатация.

— А теперь берём количеством. Засеваем втрое больше земли, вчетверо больше удобряем, выжимаем соки до последней капли. Земля ещё терпит, но с каждым годом хуже. И люди... тоже. Три года назад, во время голода, они поняли: старые боги молчат. Никто не придёт на помощь. И многие отвернулись окончательно.

Каллан не договорил, но я и так поняла. Многие отвернулись от старой веры, от старых обрядов, от тех самых ковенов, что когда-то служили связующим звеном между людьми и землёй. А те, кто не отвернулся — кто пытался сохранить знание, искал другие способы, — пополнили ряды нелегальных магов, беглых колдунов, висельников на площадях.

Я смотрела на серые потрескавшиеся поля, на бурьян, колышущийся под слабым ветром. Мы шли по земле, которая когда-то была живой. Которая пела, дышала, рождала. А теперь просто существовала — по инерции, по привычке, из последних сил.

— Рилет, — я повернулась к ней, — помнишь, ты спрашивала, что такое ковен на самом деле? Не по законам королевства, не по версии инквизиции, а по сути?

Она подняла бровь, удивлённая неожиданным вопросом.