Каллан объявил короткий привал — нужно было осмотреться, свериться с местностью, решить, куда двигаться дальше, и, самое главное, перекусить. Пока они с Рилет склонились над потрёпанным, залитым воском куском карты и обсуждали дальнейший маршрут, я отошла чуть в сторону, туда, где огромный, поваленный ветром ствол старого дуба лежал, как мёртвый великан. Села на шершавый, влажный мох, покрывавший кору, и достала из кармана листик, подаренный Ветроцветкой.

Он всё ещё был тёплым. Крошечный, размером с ноготь большого пальца, он лежал на ладони и пульсировал мягким, золотистым светом. Я поднесла его к глазам и рассмотрела на свету. Это действительно была капля застывшей смолы — но не обычной, тёмно-коричневой и мутной, а прозрачной, как чистейший горный хрусталь. Внутри, словно в маленьком янтарном саркофаге, покоился крошечный серебристый листик — точная, идеальная копия тех, что устилали землю Поющего Леса, — но этот был живым: он светился, дышал, и в самой сердцевине переливалась крошечная радуга — застывшая, запертая в вечности, но не умирающая.

Я сидела и смотрела на подарок, а в голове роились мысли — быстрые, обрывочные, как испуганные птицы. Зачем фея отдала его именно мне? Почему не Рилет, с её живым, горячим сердцем, так остро отреагировавшим на Лес? Почему не Каллану, в чьей душе бушует древняя, могущественная тьма? Почему мне — пустой, лишённой магии чужачке из другого мира?

«Быть может, именно поэтому», — прошептал внутренний голос.

Я достала Осколок из другого кармана. Он был холодным — как всегда: тёмным, молчаливым. Положила его рядом с листиком на раскрытую ладонь и замерла, затаив дыхание. Два артефакта. Два полюса. Один — осколок чужой, непостижимой силы, позволяющий видеть скрытую суть вещей и существ. Другой — капля чистой, живой магии, застывшей в янтаре. Тьма и свет, холод и тепло, знание и жизнь. И они лежали у меня на ладони, не конфликтуя, не отторгая друг друга, а словно... дополняя, уравновешивая, как две чаши весов.

Я вдруг поняла, что Ветроцветка была права. Она сказала, что магия Авалории угасает не сама по себе — её убивают: убивают неумелые руки горе-магов, не понимающих, что они творят; убивает железная рука короля и его инквизиции, выжигающей всё, что не вписывается в рамки; убивают страх и ненависть, копившиеся веками. Но если магию можно уничтожить, значит, можно и возродить? Не знаю как, не знаю, какой ценой. Но, возможно, Осколок — ключ? Или этот листик — семя? Или всё вместе?

Я спрятала оба артефакта обратно в карман — Осколок слева, листик справа — и почувствовала, как они лежат там, рядом, пульсируя каждый в своём ритме. И от этого странного, почти невозможного соседства на душе стало спокойнее.

— Алиса! — раздался голос Рилет. — Кончай медитировать, давай к нам! Решили уже, куда идём.

Я поднялась, отряхнула плащ от налипшего мха и направилась к ним. Каллан стоял, держа в руках карту, — лицо сосредоточенное, деловое. Рилет, привалившись плечом к Гнидке, тыкала пальцем в пергамент и что-то горячо доказывала, а в другой руке сжимала кусок сыровяленого мяса, от которого агрессивно откусывала. Обычная, привычная картина. Наш маленький, странный, разношёрстный отряд, прошедший через огонь и воду, через шахты и проклятые руины, через магический лес, всё ещё оставался вместе и готовился идти дальше.

— Смотри, — сказала Рилет, когда я подошла. — Мы тут прикинули. Если сейчас не сворачивать и двигаться прямо, через пару часов выйдем на старый тракт — ну, тот самый, с которого нас вчера смыло грозой, — а там уж до столицы рукой подать. Если поторопимся, к завтрашнему обеду будем на месте.

Она довольно хмыкнула и хлопнула себя по колену.

— Успеваем, короче. Я так считаю.

Каллан свернул карту, убрал в подсумок, вытянул оттуда завёрнутый в платок шмат хлеба и протянул мне.

— Нужно быть готовыми ко всему, — напомнил он ровным, безэмоциональным голосом. — На Турнир съедется вся знать Авалории: лорды, рыцари, купцы, наёмники и, вполне возможно, сам король. Мы больше не сможем прятаться в тени — каждое слово, каждый жест, каждый взгляд будет под прицелом. Особенно это касается тебя, Алиса. Попробуй иногда... не быть собой.

Мы двинулись в путь. Лес вокруг снова стал обычным — серым, мокрым, неприветливым, но я знала, что где-то там, за спиной, остался Поющий Лес: молчаливый, затаившийся, но всё ещё живой. И Ветроцветка, спящая глубоко под корнями. И Древо, чья музыка теперь навсегда поселилась в сердце.

Я думала о том, что она сказала: о неумелых руках, калечащих ткань мироздания, о том, что мы, сами того не зная, можем нести в себе ключ к возвращению магии. Эта мысль одновременно пугала и вдохновляла. Я не знала, что мы способны сделать, хватит ли сил, времени, смелости, но где-то глубоко внутри, под слоями страха, усталости и цинизма, теплилась крошечная искра надежды — той самой, что подарила умирающая фея, отдавшая последнюю каплю своего волшебства чужачке из другого мира.

Дорога пошла под уклон. Мёртвые, изуродованные деревья начали редеть, уступая место кустарнику и высокой пожухлой траве. Впереди, за пеленой серого низкого тумана, уже угадывались очертания чего-то ровного, прямого — старого, заброшенного тракта, что вёл к столице, к Турниру, к нашей цели.

Я обернулась в последний раз. Поющий Лес почти скрылся в тумане, лишь самые высокие стволы-трубы ещё виднелись на горизонте — тёмные, молчаливые, как стражи забытого святилища. Но мне показалось — или я это придумала? — что до сих пор слышны отголоски той мелодии, которую мы сыграли своими шагами: тихий, едва различимый аккорд, плывущий над землёй, как эхо далёкого, прекрасного сна.

«Мы вернёмся», — пообещала я мысленно. Или это Лес пообещал мне? Не была уверена, но чувство, оставшееся после этой встречи, — светлая грусть, смешанная с осторожной надеждой, — поселилось в душе и больше не покидало. Даже когда туман окончательно сгустился, скрыв последние следы Поющего Леса. Даже когда впереди показался серый, разбитый тракт, ведущий в самое сердце Авалории.

Я поправила лямку рюкзака, проверила, на месте ли оба сокровища в кармане — холодный Осколок и тёплый, пульсирующий листик, — и зашагала дальше. Впереди была столица и тот самый Турнир, про который Рилет прожужжала мне все уши, — цель, поставленная после бегства из Лунной Империи.

Конец пятнадцатой главы.

Поющий Лес остался за спиной: сначала исчезло свечение, то самое, золотисто-зелёное, что струилось по стволам и заставляло воздух дрожать, как над раскалённым камнем. Потом под ногами начали редеть серебристые листья, уступая место жёсткой, выгоревшей на солнце траве. И наконец последние полые стволы скрылись за поворотом тракта, оставив нас в мире, который я уже успела возненавидеть и который, как назло, продолжал казаться почти красивым.

Равнина расстилалась во все стороны, насколько хватало глаз: бурая, выжженная, с редкими островками чахлого кустарника и пятнами ржавой болотной зелени в низинах. Дорога здесь сделалась шире и накатаннее. По ней, помимо нас, двигались другие — крестьянские телеги, гружёные мешками и овощами, запряжённые тощими замученными лошадёнками; редкие всадники в потрёпанных плащах с арбалетами за спиной, провожавшие отряд настороженными взглядами. Один раз, подняв тучу пыли, пронеслась крытая повозка с вызолоченным гербом на дверце — не то лорд, не то богатый купец, не разобрать. Трое стражников при ней, в кожаных куртках и с короткими мечами, глянули косо, но тормозить не стали — слишком важные, видно, спешили.

Гнидка брела ровно, устало переставляя копыта. Я сидела верхом и впервые за долгое время чувствовала, как с непривычки ноют бёдра и поясница. Рилет устроилась впереди, держа поводья, и тихо напевала себе под нос — не обычный задорный мотивчик, а что-то тягучее, почти грустное, без слов. Каллан шагал рядом, слева, и рука его лежала на эфесе меча — не сжимала, лишь касалась, на всякий случай. Взгляд по обыкновению сканировал горизонт: телеги, всадников, придорожные кусты, низкое серое небо, из которого вот-вот могло сорваться что угодно — дождь, град, новая напасть.