Я посмотрела на небо. Облака плыли медленно, равнодушно. Таким же равнодушным был этот мир. И вдруг отчаянно захотелось, чтобы Рилет появилась быстрее. Чтобы этот миг тишины не затягивался, не обманывал ложным чувством безопасности. Рилет похожа на меня. Мы обе — выживальщицы, изгои, с тайнами, что могут уничтожить. И обе не бросаем своих.

Смотрела на воду в фонтане, на тусклый блеск монет на дне и думала: это, наверное, и есть моя новая реальность. Не рыцари в сияющих доспехах, не прекрасные принцы, не великие турниры. А вот это: заплёванная площадь, вонючая вода, рядом — человек с демоном в груди, и ожидание, что тянется, как нитка из расползающейся ткани.

И в этом ожидании, в паузе между прошлым и будущим, вдруг поняла простую вещь. Которую должна была понять давно. Я больше не хочу убегать. Не хочу прятаться. Не хочу быть жертвой, которую спасают или используют. Хочу жить. По-настоящему. Не выживать — жить. И если для этого нужно идти рядом с человеком, в чьей груди пульсирует ледяное сердце, и ждать у фонтана девушку с долгами и хищным огнём в глазах — значит, так тому и быть.

Авалория оказалась не сказкой. Адом, вымощенным благими намерениями и политым кровью. Но в этом аду я нашла тех, кто сражается не по правилам системы. Тех, кто ещё не стал частью механизма. И я не отпущу их.

Кап-кап-кап — тяжёлые капли падали в чашу, и звук, вместо того чтобы освежать, лишь подчёркивал гнетущую атмосферу площади.

Стояла, облокотившись о край фонтана, чувствуя, как камень прогревается сквозь тонкую ткань штанов, и рассматривала единорога. Символ чистоты и благородства в моём мире здесь высекли со свирепым, торжествующим оскалом — мурашки побежали по спине. Мышцы каменного крупа бугрились напряжением, глаза горели пустотой, а длинный витой рог упирался в небо, как копьё, готовое пронзить любого, кто усомнится в правоте этого зрелища.

Площадь сейчас пустовала. Не в смысле безлюдности — люди ходили, но вяло, торопливо, не задерживаясь. Торговцы сидели у лотков с отсутствующими лицами, покупатели скупали товар быстро, почти не глядя, и исчезали в узких улочках. Всё напоминало муравейник, по которому прошлись палкой: насекомые суетятся, но уже без прежнего смысла, без прежней жизни.

Я вспомнила, как многолюдно здесь было во время казни. Площадь тогда запрудила толпа — жадная, возбуждённая, алчущая зрелищ, а ещё больше народу согнала стража. Люди давили друг друга, чтобы занять место получше. Торговцы продавали пирожки и горячий эль по тройной цене. Дети визжали от восторга, карабкаясь на отцовские плечи, чтобы лучше видеть, как пятерых несчастных вздёрнут на виселицу. Пятеро в одинаковых серых балахонах. Пятеро тел, дёргающихся в последней агонии, когда люк проваливается под ногами.

Осколок тогда показал их суть. Трое были виновны: чёрные, липкие сгустки ненависти и жестокости пульсировали в груди, как гнойные опухоли. Их смерть — заслуженная, если такое слово вообще применимо к смерти. Но двое... двое оказались невиновны. Увидела это по свечению — тусклому, но ещё живому, по серебристым нитям, тянувшимся к жёнам и детям, что ждали в трущобах. Они не совершали того, в чём их обвиняли. Просто оказались не в то время не в том месте. Или стали жертвами чьего-то доноса. Или понадобилось «добрать» нужное количество тел для показательной акции.

Шум доспехов выдернул из наваждения. Моргнула, прогоняя видения, и посмотрела на Каллана. Он стоял у самого края фонтана спиной ко мне, глядя на воду. Потом наклонился, зачерпнул пригоршни и начал умываться.

Жест оказался настолько простым, человеческим, обыденным, что на мгновение перехватило дыхание. Он тёр лицо ладонями, смывая дорожную пыль, смешанную с потом, — ту самую корку грязи, что покрывала и меня. Вода стекала по шее, за воротник, темнела на ткани плаща. Фыркал, отплёвывался, тёр глаза — и в этом не осталось ни капли ледяной отстранённости, которую носил как доспех. Только усталость. Только желание хоть на миг почувствовать себя чистым.

Смотрела и не могла отвести взгляд. В этом жесте читалось столько пренебрежения к условностям, столько усталой, злой правды, что он казался вызовом всему помпезному, лживому месту. Фонтан, прославляющий величие короля и порядок, стал для него просто корытом с водой. Местом, где можно ополоснуться после грязной работы.

В этот момент раздался голос.

— Уважаемый! — высокий, возмущённый тенорок врезался в тишину, как нож. — Что вы себе позволяете?!

Вздрогнула и обернулась на звук. От ближайшего лотка с овощами к нам спешил человек — невысокий, полноватый, в пёстрой рубахе навыпуск и смешном берете, лихо заломленном набок. В одной руке сжимал корзину с морковью и луком, другой размахивал в воздухе, привлекая внимание. Лицо, красное от возмущения и быстрой ходьбы, выражало искреннее негодование.

— Этот фонтан прославляет Высокопреосвященнейшего Арториуса, нашего короля и благодетеля! — выдохнул он, подбегая и останавливаясь в нескольких шагах. — А вы... вы... умываетесь здесь! Святотатство!

Смотрела и не верила своим глазам. Он точно не «пустой». Не слуга системы, не стражник, не чиновник из Капитула. Самый обычный, дотошный обыватель, каких полно в любом мире. Мужичок, искренне верящий в то, чему учили. Который действительно считает фонтан святыней, а короля — благодетелем. Который возмущён не страхом наказания, а потому что в его картине мира так не принято.

Почти трогательно. И почти страшно. Потому что такие обыватели, верящие в систему, — её фундамент. Они не убивают сами, но создают среду, где убийство становится нормой.

Каллан выпрямился. Медленно, с той же ледяной неторопливостью, что стала второй натурой. Вода стекала по лицу, собираясь в капли на подбородке, смывая часть дорожной грязи, обнажая черты, которые пыль и усталость постоянно скрывали. И снова поймала себя на мысли, от которой не могла избавиться уже несколько дней: Каллан де Верн — красивый мужчина. Несмотря ни на что. Вопреки всему, что о нём знала. Вопреки ледяной пустоте в глазах и демону, заточённому в груди, которого видела через Осколок.

Высокие, резко очерченные скулы придавали лицу хищное, почти волчье выражение. Чёткий, благородный разрез губ — верхняя чуть тоньше нижней, плотно сжатая линия, редко размыкавшаяся в улыбке. Лёгкая небритость, отросшая за дни пути, — тёмная щетина поблёскивала на солнце, подчёркивая мужественность, грубоватую, настоящую.

Мелкие шрамы: тонкий, белёсый на переносице, почти незаметный; ещё один — на нижней губе, чуть смещённый влево, придававший рту едва уловимую асимметрию, делавшую его ещё более... живым. Они не портили. Были как подпись на картине — доказательство, что красота не декоративная, не выставочная, а настоящая, выстраданная, оплаченная кровью.

Но главное — глаза. Ледяные, голубые, пронзительные до дрожи. Смотрели на мир из-под густых, тёмных бровей с таким выражением, будто всё вокруг — лишь досадная помеха. В них жила усталость, глубокая, въевшаяся, как та пыль, что только что смывал с лица. И одновременно сталь — холодная, негнущаяся сталь человека, видевшего слишком много, чтобы удивляться, и потерявшего слишком много, чтобы бояться. Два осколка зимнего неба. Два куска льда, в которых иногда, очень редко, мелькало что-то тёплое, почти живое — как тогда, в коридоре Капитула, когда сказал, что я ему нравлюсь.

Высокий, широкоплечий. Даже в усталости, в пыльной дорожной одежде, с забрызганными доспехами держался с аристократической статью, которую не спрятать за грязью. Кровь давала о себе знать. Бастард короля — не просто статус. Порода, проступающая сквозь любую оболочку, любые испытания, любые шрамы.

В моём прошлом мире таких мужчин называли «породистыми». Иные девушки, глядя на подобных, говорили: «Внешность — уже половина дела». Дуры. Не понимали, что такая внешность — не подарок судьбы, а проклятие. За ней всегда стоит что-то тёмное, что притягивает и уничтожает одновременно.