Человеческая фигура со спины. Вдоль позвоночника — две линии. От них стрелки к внешнему накопителю и к небольшому жезлу. Рядом ещё одна стрелка от головы была перечёркнута. Сознание не входило в контур. Тело — входило. Я не читала подписи, но рисунок не требовал перевода. Внешний импульс шёл к двигательным цепям, подпитывался одновременно накопителем и собственным каналом человека. Под схемой были нарисованы три состояния: свободная рука, рука под внешней командой, рука, удерживаемая противодействующим сигналом.

В последнем рисунке линия дрожала и распадалась. Сопротивление возможно. Солдат во дворе поднял ладонь и сказал: «Не». Он не проснулся на секунду. Он всё время был там. Я почувствовала тошноту. Не от крови. От точности конструкции. Проще было бы ненавидеть Нилрема, если бы он делал безвольных кукол. Тогда можно сказать себе, что людей уже нет. Но «Чистая Сталь» оставляла человека внутри и отнимала у него тело. Именно это было её преимуществом.

— Красиво, правда?

Нилрем стоял за моей спиной. Я не вздрогнула только потому, что испугалась секундой раньше.

— Нет.

— Я не про моральную оценку.

— А я про неё.

Он посмотрел на схему.

— Мораль не меняет механику.

— Зато меняет то, как называется механика.

— И как же?

— Рабство с хорошей инженерией.

Куратор у соседнего стола резко втянул воздух. Нилрем лишь чуть улыбнулся.

— У вас странная привязанность к словам.

— Профессиональная деформация.

— Вы всё ещё думаете категориями преступления и жертвы. А я — государства.

— Государства состоят из людей.

— Именно поэтому ими приходится управлять.

Он не говорил как фанатик. Фанатизм был у куратора — в блеске глаз, в почти религиозной аккуратности, с которой тот поправлял ремни и шкалы. Нилрем был хуже. Он просто считал расчёт завершённым.

— Авалория, это маленький остров, окружённый державами, где один обученный маг может уничтожить отряд обычных солдат, — сказал он. — Мы строим контурное поле, в котором магия врага перестаёт работать. Следующий логичный шаг — сделать так, чтобы преимущества наших солдат сохранялись в этом поле.

— И для этого крадёте людей с Турнира.

— Турнир отбирает лучших добровольно.

— На Турнир они пришли драться, а не позволять вам резать их спины.

— Согласие — роскошь мирного времени.

Я запомнила фразу. Не потому, что собиралась спорить. Потому что такие фразы любят повторять потом на судах. Нилрем кивнул на схему.

— Мы не стираем разум. Теперь. То что вы видели в Карн-Думе, Алиса, было пробником. Позже я понял, что это было расточительно. Опыт, память, навыки — слишком ценны. Раньше нам было достаточно, чтобы солдат исполнял приказ. Теперь бессмысленно отбирать редкие свойства, а потом уничтожать их самой процедурой. Мы сохраняем полезное отклонение и лишь устраняем конфликт между приказом и исполнением.

— Человек выглядит пустым.

— Потому что химическое подавление снижает сопротивление. Позднее доза уменьшается.

— А если сопротивление остаётся?

— Система учится.

Ответ прозвучал спокойно. Я вспомнила поднятую ладонь мёртвого солдата. Система учится. И люди внутри учатся кричать через щели.

— Это обратимо? — спросила я.

Впервые Нилрем не ответил сразу.

— На ранних стадиях — иногда. После устойчивой интеграции я не вижу практического смысла возвращать прежнее состояние.

Не «невозможно». «Не вижу смысла». Это было важнее. Сейра и Олвин ещё не потеряны. Если мы успеем.

Имперские ящики нашлись в техническом складе за испытательным залом. Я попала туда потому, что Нилрем решил продолжать собственную игру.

— Отнесите результаты капитана в третий сектор, — сказал он, протягивая мне папку. — Раз уж вы так старательно исполняете свои обязанности.

— Вы хотите, чтобы я ходила по вашему комплексу?

— Я хочу увидеть, что вы сочтёте важным.

— А если я что-нибудь украду?

— О, тогда узнаю, что именно вы считаете доказательством. Потом перепрячу.

Он не шутил. Феордан стоял у рамы, пока куратор готовил следующий тест. Наши взгляды встретились. Он чуть задержал пальцы на краю стола — один раз. Тяни время. И снова я пошла одна. Третий сектор оказался не палатой, а мастерской. Здесь было жарче. Двое техников собирали на столе плоскую металлическую конструкцию из дуг и тонких пластин. На дальней стене висели инструменты, половину которых я видела впервые. А под стеной стояли ларцы. Точно такие, как в арсенале Горста. Потёртое дерево. Железные уголки. Выжженный молот в круге. На одном сохранилась ещё одна печать — серебряный глаз. Ловцы Душ. Я подошла ближе, делая вид, что ищу место для папки. Крышка ближайшего ящика была открыта.

Внутри на почерневшем от времени бархате лежали связующие пластины. Рядом — кольцевые фиксаторы, слишком знакомые по рассказу Горста, и два старых накопителя с выцветшими рунами. Несколько гнёзд пустовали. На соседнем столе их содержимое уже перестало быть имперским: пластины подпилили под авалорские крепления, к накопителю припаяли медные дорожки, а один фиксатор разобрали на четыре части. Не готовая технология. Сырьё.

Капитул не получил «Чистую Сталь» из Сильверрима. Он собирал её здесь, выдирая полезные куски из чужих разработок. Пальцы стали холодными. Я снова увидела арсенал. Пыльные стеллажи. Горста с костылём. Кайла, который молча смотрел, как Шарира наконец отозвалась слабым движением воздуха. Мне казалось, что это одно из немногих безопасных воспоминаний о нём. Не Склеп. Не кровь. Не его тело. Просто мрачный склад, старик, провалившийся артефакт и мужчина, который по-своему пытался дать мне шанс не быть беспомощной.

Теперь даже это воспоминание кто-то разобрал на детали. После смерти Кайла они пришли туда с правильными печатями. Горст рассказывал: списанные накопители, связующие пластины, экспериментальные фиксаторы. Разные подписи. Разные получатели. Нарочно разорванная цепочка. Вот куда вела хотя бы часть цепочки. Я коснулась края ларца. Дерево было сухим и шершавым. Кайл искал мне выход ещё до Склепа. А после его смерти Дамиэн забрал даже то, что оставалось в его арсенале.

Злость пришла не вспышкой. Холодно, медленно, почти приятно. Так на месте преступления иногда наступал момент, когда хаос переставал быть хаосом и превращался в схему. Личная месть редко полезна следствию. Но она отлично помогает не забывать номера. На боковине ящика оставалась старая ловцовская печать. Я не могла прочитать инвентарную строку, зато знак серебряного глаза был достаточно узнаваем.

— Не трогать, — сказал техник.

Я убрала руку.

— Куда поставить результаты?

Он кивнул на стол у внутренней двери. Там лежала ещё одна стопка бумаг. Я положила папку сверху. И увидела чёрный сургуч. В Лунной империи я насмотрелась на печати достаточно, чтобы понимать: чёрный цвет сам по себе ничего не доказывает. Но рядом с сургучом лежала узкая металлическая пластина с выгравированной связкой линий. Той самой. Не сова. Не Капитул. Зеркальный узел. Личный канал Дамиэна. У меня зашумело в ушах.

Семь коротких отметок. Восемь после нашего доступа. Моё имя кириллицей. «Выбрана». «Связь закреплена». «Перенос завершён». Я заставила себя не хватать бумагу. Один совпавший знак мог быть копией. Два — системой. Но мне нужно было не ощущение, а источник, который переживёт мой рассказ. На верхнем листе было слишком много текста. Для меня — декоративный лес местных букв. Зато внизу стояло имя, которое я уже видела в документах Империи достаточно раз, чтобы узнать общий рисунок даже без свободного чтения.

Длинная первая часть. Короткая вторая. Цветок в личной печати. Дамиэн. Я услышала шаги и отошла от стола. Феордан вошёл вместе с куратором.

— Пластины, — сказал куратор технику. — Три старых и одну новую. Нужен сравнительный отклик.

Он открыл другой шкаф. Феордан увидел ларцы. На секунду его лицо всё-таки изменилось. Совсем немного. Взгляд стал тяжелее. Куратор полез в шкаф, повернувшись спиной. Я подошла к Феордану, будто собиралась записывать параметры.