— Не задерживайте её, — произнёс он; в голосе послышалось то самое, отчего перехватило дыхание.

Он говорил не чиновнику. Он говорил кому-то другому — тому, кто стоял за дверью, кто наблюдал через магическую сеть, кто, возможно, уже знал о нас всё. Он давал разрешение. Отпускал меня. Не потому, что я была невиновна, а потому, что так было нужно.

Не спросив, кто я, откуда, зачем, мужчина развернулся и вышел так же тихо, как вошёл. Только трость мягко стукнула о каменный пол — ровный, мерный, неумолимый звук ещё долго звучал в ушах, как метроном, отсчитывающий время до новой встречи.

Чиновник, всё ещё бледный, взял себя в руки.

— Вы свободны, — голос, обычно равнодушный, дрожал. — Ваши спутники ждут снаружи.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и вышла в коридор. Стражники расступились, пропуская. Я пошла обратно — мимо факелов, каменных стен.

Рилет и Каллан ждали у выхода из зоны досмотра, на входе в улицы столицы.

— Всё хорошо. Просто... проверка. Отпустили, — предвосхитила я поток вопросов.

Каллан смотрел долгим пронзительным взглядом. Я знала: он не поверил. Но не стал спрашивать — не здесь, не сейчас.

Мы двинулись вперёд, в город. Я чувствовала, как на спине, между лопатками, горит чья-то метка. Невидимая, неосязаемая, но оттого не менее реальная. Тот человек — в красной мантии, с тростью и очками на золотой цепи — знал нечто, чего не знал чиновник. Знал, кто мы, зачем мы здесь и, возможно, уже решил, что с нами делать.

Не после серых, пропитанных страхом улиц Карн-Дума, не после чёрной выжженной земли угольных шахт, не после мёртвого леса и проклятых руин — я не была готова к такому. Артория сияла. Сверкала, переливалась, дышала жизнью с такой жадностью, таким отчаянным весельем, что на мгновение показалось: я ошиблась. Всё увиденное раньше — кошмарный сон, наваждение, морок, рассеявшийся, как только мы ступили на широкую мостовую.

Площадь, на которую вышли, оказалась огромной — вымощенной гладким, отполированным тысячами ног камнем, сверкавшим на солнце, как зеркало. В центре бил фонтан — не тот ржавый, убогий, в Карн-Думе, с единорогом, попирающим дракона, а настоящее произведение искусства: три мраморные нимфы, обнимающиеся в танце, из рук которых струилась чистая прозрачная вода, падая в огромную чашу из тёмного, почти чёрного гранита. Вода в фонтане была голубой — неестественно, невозможно голубой, как небо в ясный летний день. Я подумала: наверное, подкрашивают. Или, может быть, магия. Та самая, которую здесь запрещали, но использовали повсюду, где никто не смотрел.

Вокруг фонтана на скамейках и прямо на парапете сидели люди — хорошо одетые, сытые, улыбающиеся. Дети бегали, гонялись за голубями, которые, в отличие от карн-думских сородичей, были упитанными и совершенно не боялись людей. Музыканты — трое в ярких костюмах, с лютнями и флейтами — играли весёлую задорную мелодию, плывшую над площадью, проникавшую в каждый дом, в каждую душу. Торговцы выкрикивали цены на экзотические товары: шёлка из южных провинций, пряности с востока, украшения, стоившие, судя по блеску, целое состояние. Временные трибуны, возведённые вдоль главной улицы к предстоящему Турниру, украшали гирлянды из живых цветов и флаги всех знатных домов Авалории.

Рыцари в сияющих доспехах гарцевали на породистых лошадях, чьи гривы были заплетены в затейливые косы с лентами и колокольчиками. Оружие — мечи, копья, кинжалы — сверкало на солнце; казалось, эти люди не знают, что такое грязь, кровь и смерть. Они были картинкой, иллюстрацией к рыцарскому роману, который читаешь в детстве, мечтая о подвигах и прекрасных дамах.

Я смотрела на всё это и чувствовала, как внутри, под слоями усталости и страха, поднимается что-то тёмное, почти злое. Не зависть — нет. Отвращение. Потому что я знала цену этой красоте. Видела Карн-Дум, где люди умирали на виселицах за веру в старых богов. Видела шахты, где твари пожирали тех, кто работал на лордов, плевавших на их жизни. Видела Поющий Лес — умирающий, истекающий кровью, потому что кто-то решил, что магия — зло, а порядок — когда все молчат и кланяются.

«Сказка, — мысль была ледяной, как дыхание могилы. — Красивая, яркая сказка для тех, кто может позволить себе не заглядывать за фасад. А за фасадом — грязь, кровь и страх. Мы это знаем, видели. И никогда не сможем забыть».

Рилет, стоявшая рядом, тоже смотрела на площадь; в глазах, обычно таких насмешливых, сейчас читалась тоска, смешанная с горечью. Она знала цену этой красоте. Жила здесь, на улицах, сиявших чистотой и благополучием, — знала, где помойки, откуда вывозят мусор, где ночуют те, у кого нет денег на гостиницу. Эта площадь, фонтан, музыканты — всё было для неё не праздником, а маскарадом, на который она смотрела из-за кулис.

Каллан по обыкновению не выражал эмоций. Стоял, положив руку на эфес меча; взгляд сканировал толпу — быстро, внимательно, привычно. Он тоже чувствовал разрыв между показным и настоящим, и этот разрыв делал его ещё более напряжённым, настороженным.

Я снова сжала в кармане Осколок. Не вынимая, посмотрела на площадь — не поднося артефакт к глазам, а просто... ощущая. Новый уровень владения, открывшийся в кабинете под крепостной стеной, когда я увидела серебристые нити, пронизывающие пергаменты. Теперь не нужно подносить Осколок к глазу — я чувствовала магию кожей, дыханием, каждой клеткой, учившейся видеть скрытое.

И я увидела. В столице, в отличие от Карн-Дума, не было «серых» — такие солдаты встречались только на досмотре у входа. Не было пустых безликих солдат, которых создавал Нилрем, вживляя кристаллы в груди и превращая людей в инструменты. Здесь все были настоящими — я чувствовала по пульсации магии, исходившей от каждого прохожего, торговца, музыканта. Слабой, едва заметной, но живой. Как дыхание, как биение сердца, как напоминание: магия — не проклятие, а часть жизни, которую нельзя вырезать, не убив самого человека.

Внутри, под слоями усталости и страха, разлилось странное, почти горькое облегчение.

«Здесь нет «серых», — подумала я. — Технология Нилрема не дошла до столицы. Или дошла, но спрятана глубже. Или не нужна — потому что здесь все и так послушны. Страх въелся в кожу, дыхание, мысли, и люди подчиняются, даже не задумываясь о выборе».

Рилет дёрнула меня за рукав.

— Пошли, — голос, обычно громкий и уверенный, сейчас звучал с непривычной осторожностью. — Здесь слишком людно и слишком много глаз.

Мы двинулись за ней — не к центральным улицам, где толпились гости, не к площадям с музыкантами, а в сторону, в узкие переулки, уводившие прочь от праздничной суеты. Я не спрашивала, куда идём. Доверяла. И, может быть, в этом слепом, почти детском доверии было что-то неправильное, но после всего пережитого сегодня я не могла заставить себя сомневаться в единственной подруге в этом мире.

Праздничная столица, сиявшая золотом и мрамором, оставалась позади, уступая место узким улочкам, где дома лепились друг к другу, как нищие в очереди за подаянием. Мостовые, ещё недавно гладкие и чистые, сделались булыжными, с выбоинами и лужами, в которых плавал мусор. Фонари на стенах оказались разбиты, стёкла хрустели под ногами. Гербы знатных домов исчезли, уступив вывескам дешёвых таверн, лавок с подержанными вещами и сомнительных заведений, о которых лучше не думать.

Каллан нахмурился.

— Куда мы идём? — в голосе послышалось напряжение. — Это не самый безопасный район.

— Вот именно, — Рилет не обернулась. — В безопасных слишком много инквизиторов. А сюда они наверняка не суются. Небось боятся заразу подхватить.

Она усмехнулась — криво, невесело — и свернула в ещё более узкий переулок, где дома, казалось, смыкались над головой, оставляя лишь узкую полоску серого неба. Я зябко повела плечами: по спине бежали мурашки. Здесь, в тени, воздух был холоднее, и пахло не жареным мясом и духами, как на центральных улицах, а плесенью, сыростью и чем-то кислым, тошнотворным, отчего першило в горле.