Перевела взгляд на край платформы. Вороны, раздражённые нашим присутствием, взлетели особенно густой крикливой тучей, открыв то, что терзали. Человеческая рука — женская, судя по тонким пальцам, с обрывком грязного кружева на запястье — лежала отдельно от тела, у самого края пропасти, словно указывая в бездну. Я сглотнула подступившую к горлу желчь и отвела взгляд.

В этот момент Каллан издал короткое хриплое восклицание. Я резко обернулась. Он стоял вполоборота, и в правой руке была зажата стрела — он выдернул её из борта телеги, из самой сердцевины, куда она вошла почти на треть древка.

Стрела оказалась не разбойничьей: слишком прямая, слишком ровная и качественная. Оперение — гусиное белое перо — аккуратно подрезано профессиональной рукой, а черенок, там, где его не заливала запёкшаяся кровь, выкрашен в тусклый серо-стальной цвет. Армейский стандарт. Я видела такие, когда мы проходили мимо тира в Карн-Думе, направляясь в Капитул.

Каллан смотрел на стрелу, и лицо его окаменело — желваки на скулах заходили ходуном злее, чем в бою с ползунами, и в этом молчании было больше ярости, чем в любом крике. Я переводила взгляд со стрелы на его лицо, и в голове, как фрагменты мозаики, со щелчком вставали на место детали.

Бойня. Слишком глубокие, рваные раны, непохожие на простые звериные, хотя звериное здесь тоже присутствовало. Ценный груз нетронут, монеты рассыпаны по грязи. Тварей в этих краях боялись все — купцы, возницы, бродяги, — но, напади хищники, они рвали бы плоть, утаскивали добычу, а не вырезали стрелами тех, кто пытался спрятаться за бортами телег, и не заметали бы следов. Здесь орудовал не просто какой-то монстр. Здесь, после того как твари сделали своё дело или были спущены, прошёл человек — расчётливый, хладнокровный. Он не грабил. Магия? Нет, в Авалории, где колдовство вне закона, армейская стрела в борту разбитого купеческого каравана означает только одно — зачистку.

Каллан молча, с каким-то ожесточением отшвырнул стрелу подальше, словно прятал улику, словно даже вид этого оперения был для него личным оскорблением.

Я обхватила себя руками. Холод пробирал до костей, теперь уже совсем не от ветра. Мы стояли посреди бойни, и вопрос, родившийся во мне, был глупым и наивным, однако я должна была его задать.

— Это нормально? — слова прозвучали глухо, почти шёпотом. — Для главного тракта? Такое… зверство?

Он не обернулся — смотрел в тёмную щель среди скал, откуда, вероятно, и пришла беда.

— Последние полгода — да, — ответил сквозь зубы, и голос звучал безжизненно, как ветер в камнях. — Твари бесятся. Нападают стаями там, где раньше боялись носа показать, — на караваны, на патрули, на деревни у тракта.

— Почему? — я задала вопрос, хотя уже боялась услышать ответ.

— Запрещённые магические ковены, — он наконец повернулся, и в ледяных глазах стояла не пустота, а та же усталая, въевшаяся ненависть, что и тогда, в Капитуле. — Идиоты, возомнившие себя богами. Проводят свои дикие ритуалы, пытаются колдовать, не понимая последствий, тратят магическую силу окружающего мира без обучения, словно крестьянин с деревянной палкой пытается отлупить рыцаря в полном латном доспехе. А в ответ на неумелые заклятия просыпается древняя тьма — старые гнёзда, что спали веками, вскрываются. Твари чуют всё это и сходят с ума от боли, желания, черт знает чего ещё… — Он помолчал, и желваки на скулах дрогнули вновь. — Это всё очень научно и доходчиво, наверняка, смог бы объяснить Нилрем.

Он замолчал, собираясь с духом, и следующую фразу выдавил с отвращением:

— Король в ярости. Он ужесточает законы. Мой орден… и многие другие постоянно получают всё новые приказы на зачистки. Любой, кого заподозрят в связи с ковенами…

Он не закончил. Да и не нужно было — я вспомнила виселицы на площади в Карн-Думе.

Сзади послышались шаги. Рилет, осторожно ведя Гнидку, обошла лужу запёкшейся крови и приблизилась к нам. Её лицо, обычно такое насмешливое, сейчас сделалось мрачнее тучи — она слышала слова Каллана.

— Ну да, ну да, — проворчала она, и в голосе не осталось ни капли всегдашней бравады, только глухое, бессильное раздражение. — Конечно, виноваты маги. Как всегда. Его Величество Арториус лишь бы всех под одну гребёнку. Заперли, запретили, застращали. А тварям-то плевать, маг ты, крестьянин или рыцарь в сияющих доспехах. У них на всех одна инструкция: догнать, убить, сожрать. Я так считаю.

Она сплюнула на землю — жест, выражавший всё её мнение о королевской политике. Каллан ничего не ответил, только ещё сильнее сдвинул брови.

Я смотрела то на него, то на неё, то на этот чудовищный пейзаж. Инквизиция. Ковены. Твари. И армия, заметающая следы, зачищающая магов или просто свидетелей, как какой-то карательный отряд. В Авалории даже у чудовищ, казалось, имелись хозяева — или, по крайней мере, те, кто умело пользовался их бешенством. Эта страна была ужасающе жестока — не просто к таким, как я, чужакам, случайно попавшим в её жернова, но ко всем: к коренным жителям, к торговцам, к рыцарям, к тем несчастным, чья рука теперь сиротливо указывала в пропасть. И горькая, разительная мысль обожгла сознание: в Лунной Империи, при всей её удушающей, пропитанной магией атмосфере, при интригах и убийствах, не было такого… такого повсеместного, узаконенного, тотального отчаяния. Там колдовство, пусть и опасное, являлось частью мира, тканью окружающего бытия, а здесь оно стало запретным плодом, за который карали страшнее, чем за убийство. И от этого сама реальность, казалось, сошла с ума и истекала кровью.

Каллан резким, рубящим движением поправил перевязь меча. Момент задумчивости прошёл, сменившись ледяной командирской собранностью.

— Уходим, — приказал он тоном, не терпящим возражений. — Немедленно. Смотреть тут больше не на что. Оставлять всё как есть — скверно, но останавливаться здесь, чтобы разгребать, — самоубийство. Ночью тут будут охотиться все, кого привлёк запах крови. Двигаемся.

Он развернулся и, не оглядываясь, зашагал прочь, вверх по серпантину, туда, где тракт снова нырял в узкую каменную щель. Рилет, что-то бормоча себе под нос и успокаивающе поглаживая недовольную Гнидку, потянула лошадь за собой.

Я задержалась лишь на мгновение — бросила последний взгляд на груду истерзанного дерева, на чёрных воронов, на тусклый блеск никому не нужного золота в луже чёрной крови. Тяжёлое, липкое чувство накрыло с головой. Мы прошли через огонь и шахты и выбрались, но этот тракт, эта дорога к столице, к Турниру, к спасению, была вымощена не камнем, а костями.

Мы шли, не останавливаясь. Не знаю, сколько времени минуло с того момента, как покинули место побоища, — может, час, может, два. Чувство времени притупилось, смазалось, как мокрый рисунок углём: мерный, тяжёлый ритм шагов Каллана впереди, собственное дыхание, застревающее где-то в горле, и безмолвный, липкий ужас от увиденного — всё смешалось в единый изматывающий поток. Серпантин петлял, забираясь всё выше, в самое сердце скалистого лабиринта, и каменные стены по бокам смыкались всё теснее, пока не превратились в настоящее ущелье, где небо над головой казалось узкой неровной полосой грязно-серого шёлка.

А потом эта полоса начала стремительно темнеть. Сначала я списала перемену на приближающийся вечер, но тьма наступала слишком быстро, с неестественной, удушающей стремительностью, — словно кто-то гигантский, невидимый заливал небо чернилами, размазывая их тяжёлой мохнатой кистью. Свет померк не за часы, а за минуты: из серого мир стал свинцовым, потом сизым, и тогда ударил первый порыв ветра.

Это был не тот ветер, что гулял по тракту раньше, — холодный и назойливый. Нет, в ущелье влетел настоящий удар, шквал, пронёсшийся по каменному коридору с диким, торжествующим воем. Он нёс с собой пыль, мелкие камни и сорванные где-то наверху ветки. Я инстинктивно пригнулась, закрывая лицо рукой. Сзади дико, пронзительно заржала Гнидка — обернувшись, я увидела, как лошадь встала на дыбы, бешено вращая глазами, а Рилет повисла на поводьях всем телом, почти отрываясь от земли. Её искажённое усилием лицо побледнело, и из потока отборной брани, которым она пыталась утихомирить животину, я не могла разобрать ни слова.