Зачем? Зачем я это сделала?

Воспоминание о шахте накатывало волнами: удушливый запах метана, блеск чёрного хитина, дрожь в руках после убийства… а потом этот поцелуй. Я помнила его кожей, губами, всем телом, которое тогда действовало само, наплевав на доводы рассудка; помнила вкус копоти и крови на его жёстких, неподвижных от неожиданности губах; помнила, как рука в тяжёлой перчатке легла на талию, прижимая крепче, — единственное движение, позволившее счесть его за ответ. И взгляд — оторопелый, почти испуганный.

Сейчас, когда эйфория от дерзкого решения схлынула, поступок казался безумием. Припадком. Чем-то, что я, криминалист, привыкшая анализировать мотивы, не могла объяснить даже себе. То не было ни расчётом, ни благодарностью, а чистым, незамутнённым адреналином — инстинктом, вырвавшимся из клетки, куда я загнала себя после предательства Дамиэна. Я хотела жить, хотела чувствовать и выбрала для этого самый неподходящий объект.

Теперь он не смотрел на меня. Вежливое, непроницаемое игнорирование сделалось хуже любой брани, а я ощущала себя преступницей, сломавшей нечто важное. И самое ужасное — не знала, как это починить. Да и нужно ли? Может, так лучше? Безопаснее?

Тишину разбавлял только свист Рилет. Она шла в арьергарде, ведя Гнидку в поводу, и насвистывала свой бесконечный бродяжий мотивчик, но сегодня он звучал фальшиво — мелодия срывалась, петляла, соскальзывала с нот, как нога скользит по мокрой глине, и это нервировало больше, чем если бы она молчала. Гнидка тоже чувствовала неладное: то и дело всхрапывала, мотала головой, натягивала повод.

Пейзаж вокруг менялся незаметно, исподволь, но, оглянувшись в очередной раз, я поняла: Чёрная страна осталась в прошлом. Закончились бесконечные серые холмы, изрытые оспинами шахт, исчезли чёрные маслянистые конусы терриконов, давившие на горизонт, как могильные курганы забытого народа. Воздух, всё ещё тяжёлый после болот, сделался прозрачнее и холоднее, а ветер, дувший в спину, принёс с собой запах камня и дикого вереска.

Теперь по обе стороны от тракта поднимались скалы — сначала небольшие, причудливо изрезанные ветром и временем останцы, похожие на окаменевших стражей, но чем дальше мы забирались по серпантину, тем выше, суровее и монолитнее становились каменные стены. Тракт, до этого широкий и пыльный, сузился до извилистой ленты, зажатой между нависающими утёсами. Слева, на высоте человеческого роста, породу прорезала сеть глубоких чёрных трещин — идеальное убежище для змей или чего похуже, — а справа дорога обрывалась крутым осыпающимся склоном в глубокую расщелину, со дна которой доносился слабый леденящий шум невидимого потока.

Солнце, ещё час назад пытавшееся пробиться сквозь облака, окончательно скрылось за ровной непроницаемой пеленой, и свет сделался плоским, серым, лишённым теней, превращая мир в подобие старинной размытой фотографии. Ветер усилился — холодный, пронизывающий, он уже не просто дул в спину, а завывал в скальных расщелинах, играя с ними, как с трубами гигантского орга́на. Унылая, тревожная музыка этого места пробирала до самых костей, и я, зябко поведя плечами, пожалела, что не взяла у Рилет запасную накидку. Мысли о Каллане отступили на второй план, вытесненные смутным, безотчётным беспокойством.

Дорога сделала крутой поворот, огибая особенно массивный скальный выступ, похожий на голову нахохлившегося грифа, и Гнидка тут же захрапела, забила копытами, мотая головой так, что поводья натянулись струной. Рилет, чуть не упав, упёрлась каблуками в дорожную пыль, наматывая кожаные петли на кулак.

— Тихо! Тихо, дуреха! — шикнула она, но голос предательски дрогнул.

Каллан резко вскинул левую руку в останавливающем жесте, и я замерла на месте — сердце тут же подпрыгнуло к горлу. Он стоял на самом изломе серпантина, фигура чётко вырисовывалась на фоне серого безжизненного неба, а плащ с ящерицей хлестал по ногам от резких порывов ветра. Мгновение, показавшееся вечностью, рыцарь просто смотрел вперёд, а потом я почувствовала запах.

Ветер, дувший до того хаотично, сменил направление, словно сама судьба решила ткнуть нас носом в реальность. Это был запах сладковатой, приторной падали, уже начавшей разлагаться на холодном воздухе, — смесь горелого дерева и чего-то кислого, отдалённо напоминающего свернувшуюся кровь. Запах смерти. Тот самый, что я знала слишком хорошо, чтобы ошибиться, и что преследовал меня практически каждый день с тех пор, как я переместилась в этот мир.

Каллан шагнул вперёд, и я, повинуясь болезненному профессиональному любопытству, двинулась следом. Он не останавливал — молчаливое разрешение.

Картина, открывшаяся за поворотом, развернулась перед нами во всей своей беспощадной полноте. Тракт здесь неожиданно расширялся, образуя небольшую естественную площадку, стиснутую скалами с двух сторон, и всё это пространство оказалось завалено обломками. Три повозки — вернее, то, что от них осталось, — были не просто опрокинуты: их разнесли на куски с какой-то звериной, нечеловеческой силой. Деревянные борта, толстые, окованные железом, расщеплены в щепу, будто по ним прошёлся гигантский топор; колёса валялись отдельно, со сломанными спицами; обрывки промасленной парусины, служившей тентами, трепетали на ветру, как траурные флаги.

Земля была усыпана вещами: тюки с одеждой распотрошены, содержимое размётано по камням; мешки с мукой и зерном прорваны, и белая пыль смешалась с грязью да тёмными маслянистыми пятнами, которые я инстинктивно старалась обходить. Угли кострища ещё дымились — слабая сизая струйка, прибиваемая ветром к земле. Караван разгромили не сегодня: может, вчера вечером или ночью. Тишина. Абсолютная, звенящая, нарушаемая лишь свистом ветра и хриплым карканьем. Вороны. Десятки воронов — чёрные жирные тени облепили скалы вокруг, расселись на обломках телег, хрипло переругиваясь, как завсегдатаи в дешёвой таверне, и не обращали на нас внимания, занятые пиром.

Рилет, справившись с лошадью, подошла ближе и встала рядом. Я слышала её шумное частое дыхание, чувствовала запах лошадиного пота и страха.

Первое, что бросилось в глаза, — отсутствие трупов. Сладковатый запах разложения плыл над площадкой, но самих тел не было ни одного. То ли утащили, то ли… Я отогнала эту мысль. Кровь, уже засохшая, почерневшая, покрывала землю и обломки щедрыми неаккуратными мазками, словно кисть безумного художника хлестала по холсту, однако распределялась она неравномерно: какие-то участки оставались почти чистыми, тогда как другие пропитались насквозь.

— Стойте здесь, — голос Каллана прозвучал глухо, лишённый интонаций. — Я осмотрюсь.

— Я с тобой, — слова вырвались сами.

Он обернулся. Взгляд ледяных глаз оставался колючим, оценивающим, но без враждебности. Спустя несколько секунд я практически увидела в них, как рыцарь сдаётся.

— Там может быть опасно.

— Знаю, — я старалась, чтобы голос звучал ровно, хотя выходило, кажется, не очень. — Но я смогу прочитать следы лучше. Понимаешь? Я этому училась — видеть то, чего не видят другие. Мои навыки могут помочь.

Долгая, тягучая пауза. Мне казалось, я слышу, как работают его мысли: как взвешивает все «за» и «против», как борются в нём долг защиты и рациональность солдата. Наконец он коротко, резко кивнул. Компромисс — помощь принята, но его это, похоже, совсем не радует.

Мы двинулись в хаос вдвоём. Я шла чуть позади, внимательно глядя под ноги, стараясь не наступать на пятна крови и разбросанные вещи.

Подошва нового сапога хрустнула по россыпи тусклых монет — медяки, серебро, несколько золотых кругляшков. Они валялись прямо на земле, в луже загустевшей крови, и никто не потрудился их поднять. Я нахмурилась: это было неправильно, дико, шло вразрез со всей логикой выживания в этом мире. Бандиты всегда забирают золото — а золото здесь власть, еда, жизнь. Оставить его означало проявить непроходимую тупость.

Каллан, присевший на корточки у одной из перевёрнутых телег, тоже это заметил. Левой рукой в перчатке он ощупывал рваные раны на деревянном борту — глубокие, со следами запёкшейся крови. Я подошла ближе. Раны действительно выглядели странно: три параллельные борозды, глубоко процарапавшие дерево, словно зверь, обладающий невероятной силой, провёл когтями, но концы их были рваными, расширяющимися, будто когти, выдираясь из плоти дерева, проворачивались. Я видела следы медвежьих когтей, волчьих клыков, однако здесь присутствовало и что-то иное — более грубое, более жестокое. Слишком глубокое для обычного зверя. Скорее уж для механизма, лезвия на шарнирах.