Рилет отстранилась, подмигнула, и лицо снова стало деловым, собранным.

Двинулись к выходу. Я шла, чувствуя, как дрожат ноги, ноет каждая мышца, горит лицо. Усталость навалилась после боя всей тяжестью, и каждый шаг давался с трудом, словно тащила на себе не собственное тело, а еще парочку чужих. Путь на поверхность занял, казалось, вечность. Ноги скользили по мокрой склизкой породе, и я несколько раз чуть не упала, но Рилет, шедшая рядом, каждый раз подхватывала, не давая рухнуть. Ян что-то говорил трясущимся голосом, но я не слушала. Каллан шел далеко впереди, и спина, прямая, напряженная, оставалась единственным ориентиром в темноте. Я смотрела и не могла отвести взгляд.

Свет появился не сразу. Сначала — слабое едва заметное мерцание в конце штрека. Потом — серое мутное сияние, с каждым шагом становившееся ярче, пока не залило все вокруг болезненным безнадежным светом. Мы вышли.

Воздух на поверхности ударил в лицо, как пощечина. Холодный, влажный, пропитанный запахом гари и серы, казался чистым, сладким, почти невесомым после спертой тяжелой духоты, давившей в шахте. Я вдыхала полной грудью, чувствуя, как легкие, измученные, обожженные метаном и угольной пылью, наполняются живительной влагой. Небо, серое, низкое, затянутое плотной пеленой облаков, после черноты штреков казалось бескрайним, ослепительным, почти невозможным.

Гроган ждал у входа. Стоял, и лицо, обычно такое непроницаемое, хмурое, сейчас было обращено к нам с выражением, которое я никак не могла прочитать. Тревога? Нет. Скорее… надежда. Увидев нас, шагнул вперед, и взгляд, тяжелый, цепкий, скользнул по лицам, по окровавленной одежде, по измученным, но живым фигурам. Ян, вырвавшись вперед, начал что-то яростно шептать Грогану на ухо, пока мы медленно достигли Каллана и встали рядом. Прошла минута, и только потом я поняла: следом за нами шли шахтеры — они начали вытаскивать на поверхность ползунов. Швыряли прямо перед Гроганом, и каждый раз Ян тихо вскрикивал, прячась за спину начальника. Хитиновые туши с черной вонючей кровью растекались по камням, смешиваясь с угольной пылью и грязью.

Гроган медленно, очень медленно, перевел взгляд с тел на Каллана. И лицо, старое, потрескавшееся, расплылось в улыбке. Непривычной, почти пугающей в своей искренности.

— Сделали, — сказал, и голос, обычно хриплый, прокуренный, сейчас звучал как-то по-новому. Шагнул к рыцарю и хлопнул по плечу. Сильно, от души, так, что броня звякнула. — Сделали, рыцарь! Я уж и не надеялся… А вы… Бабы… Не прав я был на ваш счет… — покачал головой, и в глазах, мутных, выцветших, блеснуло что-то, похожее на слезу. — Теперь работа пойдет. Теперь мы квоту выполним. Лорд Торн… — не закончил, только махнул рукой.

Гроган выполнил обещание. Отсчитал золотые — три тяжелых тускло блестящих кружка, которые Рилет тут же спрятала за пазуху с довольным видом. Отдал мешок с припасами — сухари, вяленое мясо, крупу, соль. И велел принести новую обувь.

Сапоги, притащенные Яном, оказались грубыми, тяжелыми, пахли кожей и дегтем. Но теплыми, сухими, и подошва, толстая, прочная, не скользила на мокрых камнях. Я натянула, чувствуя, как грубая кожа обхватывает уставшие стертые ноги, и внутри, там, где жила усталость и боль, разлилось странное, почти забытое чувство покоя. Рилет, натянув свои, довольно осмотрела, постучала каблуком о камень.

— Хорошие сапоги, — сказала, и в голосе слышалось непривычное, почти сентиментальное удовлетворение. — Настоящие, добротные. Я такие в последний раз… — не закончила, только покачала головой.

Гроган указал дорогу на запад, после чего протянул Рилет бумагу, расписанную чернилами.

— Через два перехода за левым терриконом будет развилка, — голос снова стал деловым, отрывистым. — Держитесь левой тропы. Правая — в обрыв упирается. Местные туда не ходят. Дальше будет застава, там покажете документ — пропустят.

Гроган помолчал, глядя на нас, и в мутных выцветших глазах мелькнуло то, чему я не могла найти названия. Благодарность? Уважение? Или просто удивление, что чужаки, пришлые, сделали то, на что не решались собственные люди?

— Счастливого пути, — сказал наконец, и в голосе, обычно таком хриплом, прокуренном, послышались нотки, которых я никогда не слышала. — И… спасибо.

Ян, помощник, стоял чуть поодаль, бледное испуганное лицо обращено к нам. Смотрел на меня и Каллана с новым почтительным любопытством, и в огромных темных глазах читался вопрос. Тот самый, который, наверное, будет задавать себе вся Черная страна. Кто они? Откуда взялись? И что связывает этих двоих, рыцаря и странную молчаливую женщину, поцеловавшую его при всех, не стесняясь ни крови, ни копоти, ни смерти?

Я отвернулась.

Покидали Черную страну так же тихо, как и вошли. Никто не провожал, не махал вслед. Только шахтеры, собравшиеся у входа в шахту Торна, молча смотрели в спины. За нами оставались грязные палатки, покосившиеся хижины, черные неестественно правильные конусы терриконов.

Я шла рядом с Калланом. Плечи почти касались, и я чувствовала присутствие — твердое, надежное, неотступное. Молчал, лицо, обращенное к дороге, спокойное, невозмутимое, но я знала: он тоже чувствует это. То, что изменилось между нами. То, чему не смела дать имя.

Руки, свисающие вдоль тел, случайно соприкоснулись. Я вздрогнула, но не отстранилась. Он тоже. Пальцы коснулись моих, и на мгновение, на одно короткое невозможное мгновение, я почувствовала, как они сжались чуть сильнее, чем нужно для случайного касания.

Подняла глаза. Смотрел прямо перед собой, лицо непроницаемо, но уголки тонких жестких губ чуть дрогнули. В улыбке? Или просто от напряжения? Не знала. Но пальцы, сжимавшие мои, не отпускали.

Рилет, ведущая впереди Гнидку, обернулась. Увидела сцепленные почти незаметно руки и фыркнула. Но ничего не сказала. Только улыбнулась — краем губ, одними глазами, — и отвернулась, сделав вид, что поправляет сбрую.

Пальцы Каллана сжимали мои, и я чувствовала, как тепло, исходящее от руки, поднимается выше, растекается по руке, по плечу, достигает сердца, согревая то, что было заморожено покушением на жизнь мужчиной, которому доверилась. То, что уже забыла, каково это — чувствовать.

Впереди показалась застава. Рилет уже развернула верительную грамоту, подняв над головой, словно боялась, что из баллисты, стоящей над воротами, ведущими на западный тракт, кто-то выстрелит в нерадивых беженцев из Черной страны.

Конец тринадцатой главы

Застава осталась позади — серая, неприветливая, но, по крайней мере, безразличная. Стражники в мятых кирасах, зевая и крестясь, едва взглянули на грамоту, подписанную Гроганом. Имя одного из бригадиров Черной страны, казалось, обладало магической силой — или, что вернее, вызывало смертную скуку. Никто не хотел связываться с делами угольных шахт, с их вечной грязью, кровью и вонью. Нас пропустили, даже не обыскав, и Рилет потом отпустила едкую шутку про то, что разит от нас ползуньей кровью за версту, и это лучший пропуск. Каллан, как всегда, промолчал, но я видела, как на мгновение дрогнул уголок его губ.

Два, а может, и три часа миновало с того момента. Время здесь, на Западном тракте, вдали от толп людей и их суеты, текло иначе — не минутами, а ударами сердца, порывами ветра, скрипом новых сапог. Я старалась сосредоточиться на этом скрипе: громком, навязчивом, но в нем заключалась хоть какая-то реальность — осязаемая, приземленная. Кожа, пусть грубая, пахла дегтем и надежностью, и это отвлекало.

Отвлекало от спины, маячившей впереди. Каллан шел первым, задавая темп — не быстро, не медленно, с той выверенной, механической точностью, какая была свойственна каждому его движению. Но сегодня в ней чудилось нечто неестественное. Спина прямая, как древко копья, плечи расправлены, однако скованны, будто на них лежал неподъемный груз, а не плащ с доспехами. Он ни разу не обернулся. Я заметила, как поспешно он вырвал пальцы из моей ладони, когда мы подходили к стражникам заставы, и после, на тракте, он вновь отстранился. Очередной мой проигрыш… Внутри, под ложечкой, поселился холодный сосущий комок, не имевший ничего общего с голодом или усталостью, — гремучая смесь из стыда, растерянности и глухого, бессильного раздражения на саму себя.