Сказала это и почувствовала странное облегчение. Озвучить, вытащить наружу, назвать — было как вскрыть гнойник. Больно, но необходимо.

Рилет кивнула, словно получила подтверждение своей догадке. Повернулась и снова пошла вперёд, прокладывая путь между кустами.

— Опасный тип, — сказала она через плечо спокойным, аналитическим голосом. — Раненый зверь с демоном в груди. Причём непонятно, кто в ком сидит — он в демоне или демон в нём. — Оглянулась, и в глазах не было осуждения, только холодная расчётливость. — Но, кузина, сейчас он наш зверь. И его демон, и его солдаты-призраки направлены на тех, кто не раздумывая повесил или ограбил бы нас. Это нужно держать в голове.

Остановилась, давая мне поравняться с собой, и посмотрела прямо в глаза.

— Держись от него на расстоянии вытянутой руки. Больше, если сможешь. Он может быть полезен. Он может даже, в каком-то исковерканном смысле, пытаться защищать. Но он непредсказуем. И его внутренний пассажир — ещё больше. Имей наготове что-то потяжелее пощёчины. На всякий случай.

Она говорила не как подруга, дающая совет о несчастной любви, а как стратег, оценивающий ресурсы и угрозы на поле боя. Я кивнула, не в силах ничего сказать. Она была права — абсолютно права. И от этого становилось только горше.

Мы шли ещё минут пять, и с каждым шагом воздух менялся: исчезал запах хвои и влажной земли, появлялся другой — дымок, слабый, едва уловимый, но явственный. Дым от костра. Рилет замедлила шаг, её движения стали ещё тише, ещё осторожнее. Она сделала знак рукой — тише. Мы подкрались к опушке редкой рощицы, за которой начинался склон, поросший кустарником. И отсюда, сверху, нам открылся вид.

Внизу лежал сухой овраг — неглубокий, с пологими склонами, поросшими жухлой осенней травой и редкими кустами. На дне, у самого извилистого русла пересохшего ручья, ютился лагерь.

Не укрепление, не крепость. Сборная солянка из грязных палаток, сколоченных на скорую руку навесов и просто мест для сна под открытым небом, отгороженных от ветра грубыми тканями и кожами. Повсюду валялся хлам: пустые бочки, разбитые телеги, кучи тряпья. Несколько потухших костров чадили слабым дымком. Лагерь спал — или лежал в пьяном забытьи. Фигуры людей виднелись повсюду: кто свёрнут калачиком под одеялом, кто распластан на спине, раскинув руки, кто сидит, склонившись над пустой кружкой. И на них уже надвигалась смерть.

Сначала я не увидела ни Каллана, ни его солдат. Они были тенями, частью пейзажа. Потом мой взгляд, натренированный годами поиска, уловил движение. Там, у самого верха противоположного склона, за кустом, мелькнуло что-то серое. Солдат. Он стоял на колене, арбалет в руках, прицеливаясь в часового на камне. Движения его были плавными, без суеты. Ещё один призрак возник слева, из-за валуна — с ножом в руке, ползущий по-пластунски к тому, кто дремал у костра. Третий, с алебардой, уже спускался в сам овраг: шаги абсолютно бесшумные, серая форма сливалась с цветом утренней земли.

А где Каллан? Я всматривалась в полумрак предрассветного оврага, и сердце бешено колотилось где-то в горле. И тогда я увидела его.

Он стоял на самом краю нашего склона, в тени старой, кривой сосны. Не скрывался. Стоял прямо, во весь рост — тёмная фигура с плащом чётко вырисовывалась на фоне светлеющего неба. В руке — жезл.

Он не смотрел вниз, на лагерь. Голова была слегка повёрнута в нашу сторону. Будто знал, что мы здесь. Будто чувствовал наше присутствие. Или чувствовала его тень.

Расстояние было слишком велико, чтобы разглядеть выражение лица. Но поза… поза говорила о многом. Он не был собранным командиром, отдающим приказы. Он был статуей — застывшей, тяжёлой, несущей на себе весь груз того, что вот-вот должно было произойти. Правая рука с жезлом была опущена вдоль тела, но пальцы сжимали его так, будто металл должен был прогнуться.

Он поднял жезл. Медленно, будто против собственной воли. Синий кристалл на конце слабо вспыхнул — тусклым, больным светом.

Мы не спускались в овраг, а остались на краю склона, прижавшись к стволам старых сосен, чья кора была шершавой и холодной под пальцами. Смотреть вниз было всё равно что наблюдать за аквариумом с мутной водой, где вот-вот беззвучно разыграется пьеса ужаса.

Храп стоял такой, что его, казалось, можно было потрогать. Часовые не охраняли лагерь — они отбывали повинность. Один сидел на камне, подбородок уткнувшись в грудь, из полуоткрытого рта тянулась слюна. Другой прислонился к скале, глаза закрыты, руки безвольно опущены. Третий и вовсе растянулся у потухшего костра, обняв пустую бутылку, словно любимую женщину. Это были не воины, а стадо, уверенное в своей безопасности.

Солдаты, до этого бывшие неотъемлемой частью пейзажа, внезапно растворились. Нет, не исчезли. Они начали двигаться, и их движения напоминали течение густой, чёрной жидкости — бесшумной, неумолимой, принимающей любую форму, чтобы обойти препятствие. Они не крались. Они просто существовали в пространстве, и пространство уступало им дорогу.

Первая фаза началась без предупреждения — бесшумное устранение.

Солдат, подкрадывавшийся к часовому на камне, возник из-за валуна прямо за его спиной. Его руки в серых перчатках двинулись с такой скоростью и точностью, что глаз едва успел зафиксировать. Одна обхватила лоб, резко запрокидывая голову назад, другая с зажатым коротким кинжалом провела по обнажённому горлу одним быстрым, глубоким движением — не разрезая, а вскрывая. Часовой дёрнулся, ноги судорожно забили по камню, но звука не было — только влажный, булькающий хрип, быстро затихающий. Тело осело, сползло на землю.

Второй часовой, у скалы, даже не открыл глаз. Тень за его спиной просто накрыла его с головой: одна рука зажала рот и нос, другая с узким, словно шило, кинжалом нашла щель между позвонками у основания черепа и вошла внутрь с лёгким, кошмарным хрустом. Тело обмякло, как тряпичная кукла.

Третий, у костра, просто перестал дышать. Ему наступили коленом на спину, другой рукой резко вывернули голову. Шея хрустнула, как сухая ветка — движение было настолько быстрым и жестоким, что у меня самого перехватило дыхание.

Трое убиты. Меньше чем за десять секунд. Ни крика, ни борьбы — только короткие, влажные звуки, после которых тишина казалась ещё более зловещей.

Вторая фаза: зачистка.

Солдаты, теперь уже шестеро, поскольку двое остались на позициях, разбились на пары и двинулись к шалашам и палаткам. Их серая форма сливалась с грязными брезентами и потемневшим деревом. Подходили к входам: один становился сбоку, прикрывая партнёра и наблюдая за периметром пустыми глазами; другой бесшумно скользил внутрь.

И тогда из грязных палаток, сколоченных на скорую руку навесов и просто углов, отгороженных тряпьём, послышались звуки — не крики, а короткие, приглушённые, которые были страшнее любого вопля.

Хлюп. — тусклый, мягкий звук стали, входящей в мягкие ткани.

Угх. — сдавленный стон, обрывающийся на полуслове.

Хруст. — тонкий, сухой, говорящий о сломанной кости или раздавленном хряще.

Это не был бой. Это был убой — систематический, методичный, как на бойне. Десять человек, большинство из которых ещё минуту назад видели пьяные сны о золоте и выпивке, перестали существовать. Убили их во сне — без шанса понять, что происходит, без шанса защититься. Жизнь оборвали, как перерезают нитку.

Я стояла, вцепившись в ствол дерева, ногти впивались в кору. Эта эффективность была чем-то новым — чем-то, что отрицало саму идею борьбы, чести, даже страха. Чистое, безличное уничтожение. Стирание жизни, как стирают ошибку с грифельной доски.

Именно в этот момент что-то пошло не по плану. Кто-то в лагере проснулся — может, от звука падающего тела, может, от того самого хлюпающего удара, прозвучавшего чуть громче. Раздался крик — не клич, не предупреждение, а дикий, животный вопль ужаса, оборвавшийся на полуслове, но успевший разорвать тишину, как нож.