Лагерь взорвался.

Пятеро оставшихся в живых выкатились из-под навесов, как тараканы из-под пня. Полуодетые, испуганные, с помутнённым похмельем сознанием, они хватали первое попавшееся: обломок дубины, кривой нож, короткий меч. Среди них был и лидер — грузный, покрытый шрамами и татуировками мужчина с лысой, блестящей от пота головой. На ней нелепо и страшно сидел рогатый шлем — грубая железная каска с двумя короткими, тупыми рогами. Лоуренс. С голым торсом, на котором перекатывались мышцы, обезображенные старыми ранами. В руке он сгрёб с земли тяжёлый боевой топор.

Они высыпали в центр лагеря, озираясь дикими глазами. И увидели не врагов — увидели призраков. Солдаты Капитула не нападали очертя голову, они просто вышли из тени. Встали в полный рост. Шесть серых фигур, забрызганных уже тёмными пятнами, с холодным, безучастным оружием в руках. Смотрели на разбойников не со злобой или презрением — как мясник смотрит на скот, отведённый на убой. Без эмоций, без интереса. Просто констатируя наличие цели.

И тогда, будто по невидимому сигналу, солдаты двинулись вперёд. Не бегом. Шагом — ровным, неспешным шагом, который был страшнее любой яростной атаки.

Началась третья фаза — хаотичная, но не менее смертоносная.

Двое разбойников, молодые парни с перекошенными от ужаса лицами, кинулись на ближайшего солдата с криками. Тот даже не стал парировать — просто принял удар кривого ножа на наруч, в то время как его алебарда описала короткую, смертельную дугу. Лезвие вонзилось одному в бок, под ребро, вырвалось наружу и почти тем же движением обухом ударило второго в висок. Оба рухнули, даже не успев понять, что произошло.

Ещё один разбойник, постарше, с сединой в бороде, попытался зайти солдату сзади. Но тот, не оборачиваясь, резко отступил на шаг, вогнал руку врага с зажатым кинжалом ему в живот, а когда тот согнулся — перерезал горло. Всё — за одно дыхание.

Это была не битва. Это было избиение. Пустые солдаты против испуганных, неорганизованных пьяниц — исход был предрешён.

И только тогда, когда в живых остались лишь двое — сам Лоуренс и ещё один коренастый детина с секирой, — в бой вступил Каллан.

До сих пор он наблюдал с высоты, как дирижёр, следящий за оркестром. Теперь он спрыгнул в овраг. Его спуск не был героическим прыжком — он просто шагнул с края, упал на несколько футов вниз, мягко приземлился на согнутые ноги и выпрямился. Появление было не вызовом, а явлением — силой, которая до сих пор лишь направляла других, а теперь решила действовать сама.

Он не кричал, не бросал вызов. Он просто пошёл. Прямо на Лоуренса. Плащ развевался за спиной, нагрудник отливал тусклым светом в утренних лучах, пробивающихся через край оврага. В правой руке — меч. В левой — жезл, но сейчас он держал его просто, как палку.

Коренастый детина с секирой, увидев его, с рёвом кинулся вперёд, пытаясь защитить своего главаря. Каллан даже не замедлил шаг. Он просто парировал тяжёлый удар секиры своим мечом, отведя его в сторону, и коротким, резким тычком кинжала, внезапно оказавшегося в левой руке (жезл был заткнут за пояс), ударил нападавшего в горло. Не глубоко — но достаточно, чтобы перерезать что-то важное. Детина захрипел, уронил секиру, схватился за шею, из которой хлестала алая струя, и рухнул на колени.

Каллан прошёл мимо него, даже не взглянув. Его глаза были прикованы к Лоуренсу. Лидер банды, видя, как его люди гибнут, как мухи, пришёл в ярость — не в страх, а в слепую, животную ярость обречённого зверя. Поправил на голове нелепый рогатый шлем, сжал топор и с протяжным, хриплым рёвом бросился на Каллана.

Это не была дуэль. Это была казнь.

Каллан встретил его — не отступая, не уворачиваясь. Принял удар топора на свой меч. Звук удара — оглушительный звон стали о сталь — прокатился по оврагу. Лоуренс был силён, очень силён — его удар заставил Каллана отклониться, сделать шаг назад для устойчивости. Но на лице рыцаря не было ни напряжения, ни усилия, только холодное, сосредоточенное внимание.

Лоуренс, ободрённый, занёс топор для второго удара. И в этот момент Каллан атаковал.

Его движение было обманчиво простым. Он не стал бить в полную силу — сделал короткий, резкий выпад кинжалом не в тело, а в руку, держащую топор. Лезвие вошло в предплечье Лоуренса чуть выше запястья, разрезав сухожилия. Разбойник вскрикнул от боли, пальцы разжались, топор выпал. И тогда Каллан, используя инерцию собственного выпада и отчаянный крен противника вперёд, вогнал меч ему под ребра.

Не прямо — снизу вверх, под острым, смертельным углом. Клинок вошёл легко, будто в масло. Лоуренс замер. Его глаза, полные ярости, вдруг наполнились непониманием. Посмотрел вниз, на рукоять меча, торчащую из тела, потом на лицо Каллана. Губы шевельнулись, но вместо слов из них хлынула струя алой, пенистой крови.

Каллан не стал ждать — резко выдернул меч, развернув лезвие, чтобы нанести максимальные повреждения. Лоуренс рухнул навзничь, тело судорожно дёрнулось несколько раз, а затем замерло. Выражение лица так и осталось глупым, детским непониманием. Он умер, так и не осознав, что его убили не в честном бою, а как проблему, которую устранили.

Последнего разбойника в лагере — подростка лет шестнадцати, который стоял в стороне, трясясь от ужаса и роняя из рук короткий нож, — солдаты просто окружили и закололи. Все разом. Без жестокости, без злорадства. Просто устранили последнюю цель. И всё.

Тишина, которая воцарилась после, была страшнее любого шума. Уже через минуту в овраге каркали вороны — первые чёрные тени слетались на пир.

Я стояла, не в силах пошевелиться. Всё произошло так быстро: семь, может, восемь минут. От первой смерти часового до последнего вздоха подростка — два десятка тел. И ни одного со стороны нападавших. Солдаты стояли неподвижно, как и прежде, лишь на их серой униформе теперь были тёмные, липкие пятна. А в центре этого ада стоял Каллан.

Он дышал ровно, почти спокойно. Грудь плавно поднималась и опускалась. Меч в правой руке был красным до самой гарды, с него капала густая, тёмная кровь. Плащ и нагрудник — забрызганы алыми брызгами и более тёмными, почти чёрными пятнами. Он смотрел на жезл, который снова держал в левой руке. Смотрел долго, пристально — будто пытаясь разглядеть в тусклом синем кристалле отражение того, что только что совершил.

Потом он поднял голову и обвёл взглядом своих солдат. На его лице не было торжества победителя, не было отвращения к резне, не было даже усталости. Была пустота — но не та искусственная, что у его солдат, а леденящая, выжженная изнутри пустота человека, который только что совершил нечто чудовищное и не почувствовал ничего. Ничего, кроме, может, лёгкого облегчения, что это закончилось.

Он сделал едва заметный жест жезлом. Солдаты разом повернулись и начали строиться в ту же безупречную шеренгу. Двое спрыгнули к остальным, и восемь фигур выстроились в ряд — готовые идти.

Каллан вытер лезвие меча о плащ ближайшего разбойника, вложил его в ножны. Потом, не оглядываясь на поле боя, не бросая прощального взгляда на тела тех, кого убил, он направился к склону, по которому спустился. Его шаги оставались такими же твёрдыми и размеренными, как и прежде. Ничто не выдавало в нём человека, только что вынесшего два десятка смертных приговоров и приведшего их в исполнение.

Он поднимался прямо к нам. Мы не успели отступить, скрыться — застыли на месте, заворожённые этим леденящим зрелищем. И вот он вышел из тени оврага на свет, и его глаза встретились с моими.

Всего на долю секунды. Но этого хватило. В его глазах не было извинений за ночь, не было напоминания о моём ударе, не было даже удивления, что мы здесь, что мы видели. Была та же пустота, что и на лице. Но в глубине этой пустоты, как далёкая, угасающая звезда, мелькнуло нечто — не признание, не связь, а что-то вроде… констатации. Да, вы видели. Да, это был я. Или то, чем я стал.

Он прошёл мимо нас, не останавливаясь. Запах ударил в нос — холодный металл, пот, резкий, медный дух свежей крови. Остановился в нескольких шагах, повернулся к солдатам, уже выстроившимся позади него.